Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

воде, снимая с убитых врагов ценное оружие, доспехи, кошели. Где-то в поле слышались глухие удары и короткое ржание… там добивали покалеченных лошадей, чтобы не мучились.

Я принял доклад от Семёна. Десятник подошёл ко мне, вытирая окровавленные руки пучком травы.

— Сколько? — спросил я.

— Трое наших полегло. — ответил Семен.

— Кто? — спросил я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Из нового набора, Игнат, Микитка и Захар.

Я кивнул, и подняв взгляд на Семена сказал.

— Семьям, по возвращении, виру двойную, — приказал я. — Похоронить по-людски. Ещё что?

— Семь раненых. В основном царапины, ушибы. Но один тяжёлый, Степан. Топором его достали, когда в свалке рубились.

— Неси ко мне в шатёр, — поднимаясь на ноги сказал я. У меня было немного времени передохнуть, так как понимал, силы мне ещё понадобятся.

— В шатёр? — переспросил Семен.

— Да, там лечить буду, — ответил я.

Через десять минут мой шатёр превратился в лазарет. Я скинул тяжёлую кольчугу, наручи и поножи и всё, что мне могло мешать. Туда же полетела потная рубаха, и вылив на себя ведро воды надел чистую.

— Воды! Кипятка! Тряпки чистые! — командовал я, пока Семён и ещё двое дружинников заносили Степана.

Парня уложили на стол.

Рана была в области груди. Насколько я понял, его враг был вооружён боевым топором и удар пришёлся вскользь, но силы хватило, чтобы пробить кольца и добраться до тела.

Я осмотрел рану. Рёбра сломаны, это точно. Осколки кости могли уйти внутрь. Но, судя по тому, что изо рта не шла кровавая пена, лёгкое не задето, или задето не критично. Плевра цела, что уже было хорошо.

В общем, жить будет, если не загниёт.

— Семён! Ты как? Помогать мне сможешь?

— Смогу, — ответил он.

— Отлично, тогда подай из сумки взвар конопляный! — попросил я, не оборачиваясь.

Семён уже знал, что делать. Он протянул мне флягу с мутной жидкостью. И помог мне приподнять голову раненого.

— Пей, Степан. Пей, легче станет.

Парень сделал несколько судорожных глотков, закашлялся, морщась от боли, но выпил. Через пару минут взгляд его стал мутным, дыхание чуть выровнялось.

Я промыл рану солевым раствором, вымывая грязь и обрывки ткани. Затем моим драгоценным пинцетом, аккуратно удалил осколки раздробленного ребра и вытащил несколько железных колец от кольчуги, застрявших в мясе. Под конец я начал сшивать края раны, и почти всю операцию Степан лежал спокойно. Разумеется, он чувствовал боль, даже выпив «обезболивающее», но всё же не в той мере, как если бы я это всё делал наживую.

Закончив шить, я наложил тугую повязку, фиксируя сломанные рёбра.

— Всё, — выдохнул я. — В покой его, пусть лежит и не встаёт. Через пару дней в Москву его отправим.

— А куда ж его там определим? — спросил Семен.

Я ненадолго задумался.

— Тут же много родственников у новоприбывших дружинников, вот к кому-нибудь из них на постой пристроим.

— И то верно, — кивнул Семен. — Так и сделаем, Дмитрий.

Пока я мыл руки, внесли следующего. У этого была рубленая рана бедра, и осмотрев её понял, что она тоже не смертельная. Артерия не задета. Промыл, зашил, перевязал.

Третий, четвёртый… В основном посечённые, со сломанными пальцами или вывихнутыми плечами. С последним тут умели справляться без моей помощи.

В какой-то момент полог шатра откинулся, и вошел Алексей Шуйский, а следом за ним Пронский.

— Как тут у тебя? — спросил Алексей, оглядывая мой импровизированный госпиталь.

— Пока все кто из-под моих рук вышел, жить будут, — ответил я, накладывая швы очередному бойцу. — Троих потерял, один тяжёлый, но выкарабкается. Остальные… так, царапины.

Пронский подошёл ближе, с интересом наблюдая, как я орудую иглой.

— Ловко ты, — с уважением произнёс он. — Мои лекари обычно подорожник прилепят, или прижигают железом. — И чуть тише добавил: — Да заговор пошепчут.

Не успел я хоть что-нибудь сказать, как в шатёр ввалились двое дюжих воинов в богатых кафтанах, неся на плаще раненого. Судя по одежде и оружию, это был боярин или сын боярский.

— Лекарь! — позвал один из них. — Сюда! Боярин Бельский ранен! Копьё в плече!

Я нахмурился.

— У вас же свои лекари есть в полку, — сказал я, не отрываясь от дела. — Почему ко мне?

Воин замялся, переглянулся с товарищем.

— Да есть-то есть… — пробормотал он. — Только наши лекари сказали, резать надо руку, кость сломана и… — он сделал паузу. — А мы слыхали… ты, говорят, чудеса творишь. Из мёртвых вытаскиваешь. Спаси руку боярину, Строганов! Век не забудет!

Я посмотрел на Шуйского. Тот усмехнулся.

— Слава бежит впереди тебя, Дмитрий. Скоро вся армия к тебе лечиться пойдёт.

Я вздохнул. Отказывать было нельзя. Налаживать связи с другими родами — это политика, а война — это продолжение политики другими средствами, как сказал бы Клаузевиц… если бы родился на пару веков раньше. А спасение руки боярину — это долг, который он будет помнить.

— Кладите на стол, — показал я, на освободившееся место. — Но предупреждаю, орать будет, как резаный.

— Потерпит! — улыбнувшись ответил воин. Наверное, он уже решил, что самое худшее закончилось, раз я согласился помочь, опасность миновала.

Я подошёл к боярину. Из плеча торчал обломок копья, древко обрубили, чтобы легче было тащить, но наконечник сидел глубоко.

— Ну, боярин, — сказал я, разрезая пропитанный кровью кафтан и рубаху. — Показывай, что ты там поймал.

Картина открылась нерадостная. Наконечник вошёл чуть ниже ключицы, пробив дельтовидную мышцу и раздробив плечевую кость. Местный лекарь, который крутился рядом и которого прислал сам Бельский, зашептал мне на ухо.

— Рубить надо вот по сюда, — показал он мне на место сустава. — Кость в труху, начнётся гнилокровие и, как пить дать, сгорит боярин. Отсекать надо…

В его словах была своя правда. Без антибиотиков, без понимания асептики любой открытый перелом здесь, это почти смертный приговор. Ампутация давала шанс выжить, хоть и делала человека калекой. А для воина потерять правую руку, это конец жизни.

— Погоди рубить, — осадил я его. — Дай самому всё посмотреть.

Я взял холодную кисть Бельского. Сжал запястье, проверяя пуль: он был слабо, нитевидным, если быть точнее. Но главное, что прощупывался.

— Пальцами пошевели, — попросил я боярина. Несмотря на рану, он вёл