Самозванец - Виктор Коллингвуд

Илюшка, стоять! — кинул я кучеру, вконец оторопевшему от разнонаправленных приказов. — Батюшка, — спокойно и весело произнес я возмущенному Толстому-старшему — а если я сам всё проверну? Без вашего имени, без риска для вас.

Отец повернулся ко мне так резко, что карета качнулась.

— Ты с ума сошёл? Что ещё за «сам»?

— Подкуплю лакея. Пройду к кузену «проведать». Генерал отбывает на манёвры — он не узнает. Кузен сделает вид, что убыл на корабль, а сам поживёт тихонько в гостинице три дня и вернётся. Все подумают, что он уже в море. А я вместо него плыву. Списали — и дело с концом.

Отец уставился на меня, как на незнакомца. А я смело смотрел на него, сам поражаясь собственной наглости. Прежний я ни за что бы на такое не решился. А здесь язык сам чесался.

— Ты… ты серьёзно предлагаешь обмануть генерала Толстого? Подделать документы и занять чужое место? Ты хоть понимаешь, что будет, если всплывёт этакое дело⁈

Я пожал плечами и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой в девяностых у «партнёров» начинали дрожать руки.

— Понимаю. Но ещё лучше понимаю, что если я сейчас попаду в Шлиссельбург, то, может быть, уже никогда оттуда не выйду. А так — у меня три года, чтобы исчезнуть. И вы, батюшка, наконец, увидите, что ваш сын — не просто балбес и пустое место.

Повисла тишина. Отец долго смотрел на меня. Потом медленно покачал головой.

— Чёрт возьми, Фёдор Иванович… Я тебя сегодня не узнаю. Никогда таким не был. Ладно… Действуй. Только тихо. И чтоб ни одна живая душа не узнала.

Я кивнул. Внутри уже разгорался знакомый бесшабашный огонь.

— Заметан… Хорошо. Только выдайте, пожалуйста, пару монет для подмазывания местных холуев!

Отец сунул мне несколько тяжелых серебряных рублей и остался в карете, нервно барабаня пальцами по колену. А я выскочил и, придерживая шпагу, бодро побежал обратно в особняк. У дверей, как два чугунных истукана, стояли гренадеры-преображенцы с ружьями на плече. Я направился прямо к ним, на ходу лихорадочно соображая, что бы такого сказать, чтоб пройти без палева.

— Я тут это… копоушки забыл в приёмной, братцы, — бросил я на ходу самым беспечным тоном, какой только смог изобразить. — Генерал велел вернуться и забрать.

Один из гренадеров хмуро глянул, но пропустил. Шустро проскочив внутрь, я миновал все еще битком забитую приемную, свернул за угол и почти сразу наткнулся на того самого лакея, которому отец часом раньше незаметно всучил ассигнацию.

Поймав его за рукав, сунул в ладонь серебряную монету и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой в девяностых у людей сразу слышали шуршание крупных купюр.

— Слышь, братец, — тихо, но веско сказал я, — смерть как хочу проведать кузена. Графа Фёдора Петровича. Тихо и быстро. Ты меня не видел, я тебя тоже. Договорились?

Лакей, немного охренев от «братца», посмотрел на деньги, потом на меня — и, наконец, всё понял. Монета исчезла в кармане ливреи быстрее, чем я моргнул. Опытный!

— Сюда, ваше сиятельство, — прошептал он. — Только тихо, генерал ещё не уехал.

Взбодренный удачей, я взлетел по узкой лестнице на второй этаж. Дверь была заперта. Постучал — веско, по-хозяйски, костяшками.

— Уйдите! — донесся из-за двери сдавленный, истеричный вопль. — Я уже сказал отцу — на корабль не ступлю! В Неву брошусь, богом клянусь!

— Бросайся на здоровье, — громко и бодро отозвался я. — Только сперва дверь открой. Это Фёдор. Твой любимый кузен и по совместительству — личный ангел-хранитель.

За дверью повисла озадаченная тишина. Потом лязгнул замок. В щель высунулся бледный, всклокоченный тип с чубом, перемазанным углём, и полными ужаса глазами.

— Фёдор⁈ Но… тебя же должны были в крепость… Что ты здесь делаешь⁈

Не желая общаться в дверях, я решительно толкнул дверь плечом и вошел, как к себе домой.

Комната напоминала склад после артобстрела: гипс, эскизы, голая Венера в углу и наполовину собранный рундук. Сам кузен не производил впечатления мореплавателя: тонкие черты лица, острый нос, мелко дрожащие губы. Одно слово — художник. Которого может обидеть каждый.

— Ну что, аргонавт? — я широко улыбнулся и сгрёб со стула ворох набросков. — Не желаешь, значит, к дикарям плыть? Правильно. Я бы тоже не хотел.

Феденька смотрел на меня круглыми глазами, всё ещё не веря, что это не сон.

— Да это же ужас кромешный… — выдохнул он дрожащим голосом. — Куда-то на край света пилить! Я человек искусства, медальер. Я там с ума сойду от этих грубых людей!

— В общем так, художник. Времени в обрез, — я сгреб со стула ворох каких-то набросков и уселся верхом, опираясь руками на спинку. — Батюшка твой рвет и мечет. Но мы с ним перетерли проблему. Есть маза спрыгнуть тебе с этой вашей кругосветки.

Феденька замер, приоткрыв рот. Кажется, половину слов он просто не понял, но суть уловил четко.

— Как… спрыгнуть? Пётр Александрович отменил приказ?

— Бери выше. Я отменил! Смотри: я беру твой срок на себя, — кузен моргнул, а я придвинулся к нему поближе, интимно понижай голос. — Ты остаешься здесь, малюешь свои картины, мнешь гипс, мнешь моделей — я покосился на Венеро-Диану — и наслаждаешься твердой землей под ногами. А я вместо тебя еду к алеутам жрать тартар из моржового мяса.

Кузен побледнел ещё сильнее, потом пошёл красными пятнами.

— Ты… ты серьёзно⁈ — прошептал он, хватаясь за сердце. — Да меня же… если узнают… это же подлог! Государственное дело! Меня в крепость, а тебя… тебя повесят!

— Никого не повесят, — я махнул рукой. — Генерал будет на манёврах, никто не проверит. Или ты хочешь в море?

Кузен замотал головой так, что чуб разлетелся во все стороны.

— Нет-нет-нет! Я не могу! А если шторм? А если цинга? Если мы вообще не вернёмся⁈ Я читал про экспедиции… люди там умирают! Я… я лучше в крепость, чем в эту пучину!

Наклонившись еще ближе, я ласково, по-акульи улыбнулся.

— Отлично. Так давай поможем друг другу! Ты остаешься в Питере, рисуешь свои гипсы, лепишь картины, общаешься с натурщицами. А я исчезаю на три года. Все в выигрыше!

Двоюродный Федор продолжал таращится на меня, хлопая глазами.

— Да я бы рад, честно! Но как? Подмена же вскроется. Что я отцу скажу?

Вот