Самозванец - Виктор Коллингвуд

Посреди этого бедлама сидел измотанный господин лет сорока, с вытянутым лицом и скошенным подбородком — типичный результат генетических экспериментов аристократии. Короче, нихрена не Караченцев — обычный придворный со следами вырождения на челе.

Но глаза его, живые и бойкие, говорили, что передо мной — человек, что тащит на горбу многомиллионный проект и скорее сдохнет, чем отступит. Я видел такие глаза у себя в зеркале в девяносто восьмом, когда голыми руками выгребал из-под обломков дефолта. Таких людей нельзя недооценивать: они либо сворачивают горы, либо ломают шеи.

— Толстой? — камергер мазнул по бумагам взглядом, левой рукой ставя подпись, а правой перекладывая карты. — Живописец? Из Академии?

— Так точно, ваше превосходительство.

Живописец. Ага. С факультета рисования картошки с ушами.

Резанов прищурился. — Пётр Александрович хвалил вашу работу. Кто был наставником? Угрюмов? Акимов?

Ну, начинается…. Этот тип, похоже, любит поболтать ни о чем. То есть, об искусстве.

Ладно, если нихрена не знаешь — говори уверенно и обтекаемо. Я это со школьной скамьи уяснил.

— Я больше по естественной манере. Природа — лучший учитель. — произнес я, пожимая плечами.

— Романтик, стало быть, — мой будущий начальник чуть усмехнулся. — Что ж, натуры вам будут в избытке. Скажите хоть, кого из мастеров цените? Рубенс? Ван Дейк? Или вы предпочитаете итальянскую школу?

Рубенс. Это я знал. Толстые голые тётки. Много. В Эрмитаже видел. Потом — на яхте у одного знакомого олигарха. Ту же самую картину.

— Рубенс велик, спору нет — с чувством сказал я. — Но для работы в экспедиции важно работать в ээээ…. реалистичной живописной манере. Виды берегов и гавани требуют твёрдой руки, а не вдохновения.

Мое словоблудие, как ни странно, сработало. Резанов удовлетворено кивнул.

— Вы вообще представляете, граф, куда плывёте?

— В общих чертах, сударь. Япония, Русская Америка…

Что тут началось! Усталый чиновник исчез, уступив место одержимому проповеднику. Он подлетел к карте и начал тыкать в неё пальцем с энтузиазмом полководца, готовящего Канны.

— Именно! Япония — только начало! Открытие торговли! Сёгун нас ждёт!

Хрен тебе, — подумал я. Япония заперлась на все замки, как я в своей квартире в Пномпене. Не выйдет ничего из твоего посольства.

Но перебивать не стал. Спорить с начальством — что ссать против ветра. Контрпродуктивно-с. Плавали, знаем.

— Но главное — вот! — он ткнул в густую синеву между Камчаткой и Америкой. — Русская Америка! Бобры, граф! Каланы! Знаете, сколько стоит шкурка в Кантоне? Сто рублей серебром! А их там — миллионы!

Вот тут у меня сразу зачесались ладони. «Монополия» и «миллионы» в одном предложении — это прям музыка сфер. Слушал бы и слушал!

— Мы построим империю на Тихом океане! — фантазии Резанова набирали мощь. — Русские фактории в Кантоне! Выдавим англичан и голландцев! Вы плывёте делать историю. Готовы?

— Всегда готов, ваше превосходительство.

Не почуяв подвоха в пионерском ответе — до пионеров оставался еще век с лишним –камергер удовлетворённо кивнул, вернулся за стол и — щёлк! — снова превратился в усталого чиновника с красными глазами.

— Сейчас зайдите к Харитону Митрофанычу, секретарю, встаньте на довольствие при посольстве. Завтра поутру езжайте в Кронштадт. Явитесь на «Надежду» к Крузенштерну. Я прибуду перед самым отплытием, тут дел невпроворот. Засим — не смею вас задерживать!

Ну, вон, так вон. Коротко поклонившись, я тихо, не хлопая дверью, вышел.

В приемной я вновь подошел к запаренному толстяку.

— Николай Иванович приказал встать у вас на довольствие!

— Извольте! — Толстяк сцапал предписание и начал читать, нацепив на нос очки. Впился в бумагу, шевеля губами. Потом поднял на меня маленькие, внимательные глазки.

— По росписи ваше жалование положено триста сорок рублей-с. Задаток можете получить сейчас. Возьмете?

Услышав благословенное слово «задаток», я усиленно закивал.

— А пачпорт разрешите-с? Порядок есть порядок, ваше сиятельство. Без документа — никак-с.

Вот тут я завис. Паспорт. Мать твою! Вот тебе и попал в экспедицию. В паспорте — имя, отчество, полное описание. Там чёрным по белому: «Фёдор Иванович», а не «Фёдор Петрович». Даже этот насмерть замученный бюрократ увидит нестыковку!

Глава 4

Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства — и ты под подозрением. Две секунды — и ты враг.

— Разумеется, — я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула золотая монета, которая как-то сама оказалась вложенной между сложенными листами паспорта.

Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства — и ты под подозрением. Две секунды — и ты враг.

— Разумеется, — я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула серебряная монета, как-то сама оказавшаяся между сложенными листами паспорта.

Положил всё это на конторку и сделал всё, что нужно в такой ситуации: посмотрел толстяку прямо в глаза. Спокойно, не мигая, с лёгкой, доброжелательной скукой человека, ничего нечего закрывать и некуда торопиться.

Харитон Митрофаныч опустил взгляд на паспорт, развернул его, тут же увидев монету. Пальцы его привычно, с ловкостью фокусника, подхватили серебряный блин и отправили в карман. Затем Харитон Митрофаныч начал внимательно вчитываться в строки, шевеля губами.

— Побыстрее, любезный, — бросил я капризным, чуть раздражённым тоном, давая понять что дал денег не для того чтобы ждать.

Поняв намек, толстяк засуетился.

— Всё в полном порядке, — секретарь захлопнул паспорт, явно не прочитав в нём ни одной строчки, и с неожиданной прытью поднялся. — Сию минуту доложу его превосходительство!

Исчез за дверью. Вернулся через минуту с приторной улыбкой и тощей пачкой каких-то стремного вида бумажек:

— Пожалуйте, сударь. Задаток, сто пятьдесят рублей-с. Жалованье и кормовые на плавание. Распишитесь в ведомости. Остальное вознаграждение — у казначея экспедиции, господина Фоссе.

Отлично. Потратил один рубль, получил полторы сотни. Чисто, быстро и без лишних вопросов. В девяностых это называлось «решить вопрос на входе».

'Вот так вот! Молодость и храбрость города берет! — думал я, выходя на улицу.

Мойка блестела на солнце. Воздух казался бы нектаром, если бы не несло конским навозом и гниющей рыбой.

«Ну что же», — размышлял я, глядя на ползущие