Соната Любви и города - Анна Игоревна Рудианова

Знаю-то я знаю. Только и раньше никогда не брал во внимание её разнарядки, и сейчас не собираюсь. В палате наступает тишина, кажется, даже приборы перестали пищать. Я оглядываюсь на своего маленького пациента, но вижу на мониторе пульс и давление. Рядом с ним Борис, контролирует ситуацию.

— Этого не отдам!

— Ну так это же нарушит баланс. А у меня план. Ежеквартальные премии, в конце концов. Я уже присмотрела себе такой новенький образ. А-ля Лолита, девочка-конфетка.

Меня передёргивает от её сравнения. Сразу же вспоминается соседка, которую я в мыслях именно Конфетой называю. Присматриваюсь внимательнее к Смерти, а вдруг она что-то имеет в виду? Город подсуетился? Сама пробила инфу?

Но женщина спокойно смотрит в ответ и вроде ни на что не намекает.

— Почему бы тебе не отправиться в хоспис? Там-то план не только выполнишь, но и перевыполнишь.

— Скучно там, — она театрально вздыхает и усаживается на стол. Халатик задирается выше некуда, но я знаю все её фокусы и не ведусь.

— Тут у нас тоже не цирк, знаешь ли. Но парень боец. Я совсем чуток помогу, и дальше он сам.

— Сам, говоришь? Сейчас посмотрю, — она вынимает из кармана планшет с логотипом надкусанного яблока на корпусе и листает какие-то списки. — Хм, хм-м-м. Ну-у-у, можно попробовать. Тут вот у него как-то линия жизни кривовато идёт, но вот здесь прерывается. Эй, это что такое? Кто перевязывает нить жизни? — Смерть громко возмущается, размахивает руками и хмурится. — Опять ты, старая?

— Это чего это я старая? — Тётя Ксюша выступает из тени. В её руках белый клубок ниток. — Сама-то, чай, не молодуха! А нить не я перевязываю. А ему кто-то её подправил. Я лишь обратно вернула. Ты посмотри-то, посмотри в своём блокноте.

Смерть недовольно морщит носик, прикусывает губу, но смотрит в экран, щёлкает по нему наманикюренным ноготком.

— И то верно. Подправили. — Она с досадой вздыхает, прячет планшет в карман, поправляет и без того идеальную укладку и говорит: — Так и быть, оставляй себе. Добрая я сегодня. Пойду в цирк, что ли, посмотрю, что там. Чао, мальчики! — Она посылает нам с Борисом воздушный поцелуй и растворяется в тенях операционной.

Вместе с ней исчезает и тётя Ксюша, и могильный холод.

Я облегченно выдыхаю и через полчаса покидаю операционную.

7. Любовь

Танька всегда водит осторожно и аккуратно. В отличие от меня — настоящей трусихи, которая даже велосипедом как следует управлять не может, — она у нас всегда адекватный водитель.

Как-то раз мы с сестрой попали в настоящий шторм по дороге с залива: ливень шёл стеной, ветер пытался сдуть автомобиль набок, ничего не видно, а по КАД на бешеной скорости пролетали мимо машины. Таня же неторопливо тащилась в крайнем правом ряду, наплевав на то, что её обносят брызгами и матом. Её невозможно спровоцировать на аварию.

Таня — само спокойствие, насколько это возможно, имея сыновей-близнецов.

Такого просто не могло произойти. Но голос в телефонной трубке чёрств и протоколен. И я вскакиваю с постели и несусь в больницу на Васильевском острове, куда скорая привезла Пыжика с Чижиком.

В приёмном покое царит настоящий хаос. Врачи носятся, как эстафетники на олимпиаде, на каждом втором стуле дети орут, медсестра за стойкой деловито печатает на компьютере.

— Вам нельзя, вы не близкая родственница, — бросает она мне, не поднимая головы от клавиатуры. Голубая шапочка неимоверно раздражает своим безразличием.

— Я сестра, то есть я — их тётя. Таня попросила приехать… — Я нерешительно отступаю в сторону, когда к стойке приносят девочку с перевязанной рукой. Мать рядом с ней рыдает, а девочка молча разглядывает меня.

Тошнота подкатывает к горлу. Где-то в этой больнице спрятали Сашу и Пашу, они одни, напуганы, и я не могу их найти. Тру пальцами по перчатке. Ощущение кружева на коже успокаивает.

У Тани я ещё не была. Позвонивший сказал, что у неё сотрясение мозга, а с детьми ещё хуже. Что хуже и насколько, не уточнил.

И я, даже не раздумывая, поехала сначала к детям.

Несколько раз набираю их биологического отца, но скотина, как обычно, не берёт трубку.

Я должна проверить, что с близнецами всё в порядке, что им выделили хорошую палату. И главное, что они живы.

Но как в этом хаосе бюрократии найти их?

— Девушка, не нервничайте, что-то произошло с вашими детьми? — Рядом со мной появляется приземистая старушка в белоснежном халате. Морщины покрывают всё её лицо, но глаза сияют знанием.

— Да! Я… С моими племянниками… Я волнуюсь!

— Фамилия?

— Рыжие Чижик и Пыжик!

— Что?

— Саша и Паша. Рыжие. — Вешаю зонт на локоть, чтобы не мешал, и наклоняюсь к доброй медсестре. — Рыжий — фамилия, прости господи, их отца-недомерка.

— Один Рыжий в операционной. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Анатолий Климович у нас практически бог. — Старушка мило улыбается. И мне становится легче. Она тянет меня за руку в сторону. — Второй мальчик уже в реабилитации. Всего-то перелом руки.

— Прекрасно, — выдыхаю. Нет ничего лучше, чем знать, что с твоей семьёй всё в порядке. — То есть спасибо вам. А можно к нему?

— Посещение только для ближайших родственников…

— Но их мама в другой больнице! Я должна увидеть детей! — Впервые за долгое время я не могу сдержать крик. Мне кажется, что в приёмном покое даже мигнул свет.

Старушка беспокойно озирается.

— Хорошо, хорошо. Успокойтесь. — И ведёт меня на улицу.

Там, несмотря на раннее утро, темнота и рваный дождь, странный даже для Петербурга, неравномерный. Будто над тобой сильнее, чем на метр вправо. Делаешь шаг вперёд, и капли становятся реже, но тяжелее, второй шаг — и снова дробящие мелкие уколы.

Я раскрываю над нами зонт.

От пронизывающего ветра должны стучать зубы, но мне жарко. От волнения и нервного напряжения.

— По радуге, — говорит медсестра, пока мы бежим под арку к следующему зданию.

Вторая детская больница на Васильевском острове — самая лучшая в городе. И, наверное, самая большая. Несколько корпусов занимают два квартала. Четырёхэтажные домики выглядят как гостиница, а не корпуса больницы.

На асфальте — разноцветные рисунки подвечены фанорями. Вот железнодорожные рельсы, убегающие