Цвет ночи. Глубокий красный - Лера Виннер

У нее всегда была приятная улыбка, даже когда она сочилась ядом.

А это был уже совсем другой разговор.

Полтора столетия вместе не могли пройти бесследно — Эрика отлично знала, как сделать подачу, предложить пойти ва-банк, разжечь азарт и заставить рискнуть.

Настолько хорошо, что не отзеркалить эту полуулыбку было практически невозможно.

— Ты мне поможешь?

— Что мне за это будет?

Смотрящий тихо рассмеялся и откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.

— Что ты хочешь?

Она закатила глаза, делая вид, что продумывает ответ, который, — и это было ясно обоим, — заранее заготовила.

— Думаю, Титул Смотрящей над Бруклином меня вполне устроит.

— Нет, — улыбаться Зейн не перестал, но тоном дал понять, что подобное не может даже обсуждаться.

— А если подумать? — Эрика чуть склонила голову набок, глядя на него искушающе, мягко, почти ласково.

«Подумай о том, что я останусь здесь, фактически при тебе, стоит только руку протянуть».

— Денег, как я понимаю, можно не предлагать? — Зейн постарался сместить фокус только ради того, чтобы не поддаваться на этот взгляд, или по крайней мере, сделать это не сразу.

— Чем, по-твоему, я занималась целый век? У меня полно своих. Каково твое слово, Смотрящий?

Даже теоретически подобное предложение грозило катастрофой большей, чем ее взаимная неприязнь с Лив. Слишком сильно походило на западню, а слово, данное Смотрящим, не имело обратной силы.

Эрика слишком хорошо знала, что делала, и, с большой долей вероятности, рассчитывала услышать категорическое «Нет». Если не спровоцировать удар.

— Поговорим об этом снова, если ты справишься.

— Нет, так не пойдет! — она подняла руки ладонями вверх, и Зейн едва сдержался от того, чтобы улыбнуться снова.

— Не переигрывай. Это хороший аванс.

Пару минут они смотрели друг на друга, как будто изучая заново. Так, как и полагалось смотреть после долгой разлуки.

— Хорошо. Но учти, я это запомню.

Было время, когда все, чем обладал, Зейн стремился вложить в нее. Научить писать, читать, танцевать, держаться в обществе, разбираться в искусстве и архитектуре — лишь необходимые мелочи, такие же неизбежные, как соответствующий гардероб.

Как бы сильно она ни изменилась за прошедшие десятилетия, он лучше чем кто бы то ни было знал, что эта женщинане угрожает понапрасну и не бросается словами.

— Я тоже.

Эрика смотрел на него еще несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем откинуться на спинку кресла.

— Спрашивай.

Она не потянулась за подчеркнуть вежливым рукопожатием, чтобы скрепить сделку, не стала ничего пояснять, но настроение в кабинете заметно поменялось, как будто сгустившийся и ставший слишком тяжелым воздух снова пришел в движение.

— Что за дела у тебя были с шаманом?

— Он помогал таким, как мы, в поисках смертных родственников. Катался по миру, предлагал свои услуги. Его визит в город я пропустила, но разыскала его после, так как была заинтересована. Он предложил приехать к нему в Нью-Йорк и все обсудить.

Следующий вопрос застыл на губах, перебитый совсем другим.

— Кого ты потеряла?

— На это я обязана отвечать?

Тема человеческой семьи все еще была для Эрики больной, тяжелой и мутной, и Зейн усилием воли заставил себя отступить, не торопиться, чтобы ничего не испортить.

— С чего ты взяла, что он правда сможет помочь?

— Я нашла пятерых, кому он уже помог, — она пожала плечами и снова полезла в карман за сигаретами. — В свете всего, что здесь произошло, попробую поговорить с каждым еще раз. Твоя очередь.

В самом деле, пришла пора раскрыть внутреннюю информацию, а заодно и проверить, как много ей и без того известно.

Зейн откинулся назад вместе с креслом, чтобы достать из стоящего за спиной сейфа толстый блокнот в кожаном переплете.

— Уже восемь недель кто-то вырезает наших по всему городу. Две гарпии, один полудемон, двое чистокровных нелюдей. Была еще ведьма-травница из столь милого тебе Бруклина, но ведьма, как ты понимаешь, она была такая же, как наша подруга, лежащая теперь в морге.

— Да, про нее я знаю. Выходит, что версия с зачисткой людей, водившихся с нечистью, отменяется, — Эрика задержала сигарету над верхней губой, а после отложила ее, чтобы не было заметно, насколько сильно сжимала.

— Людей до нее не трогали, — Зейн перелистнул страницы блокнота и подвинул к ней пачку фотографий. — Проблема в том, что нет ни зацепок, ни улик, ни мотива. У одной из гарпий был смертный любовник. Ее отрезанную голову в лучших традициях ночью подложили ему в постель, на соседнюю подушку. Он клянется, что пока все это происходило, ему даже дурные сны не снились. Двое погибших были рождены такими, двое обращенных. Единственное общее между ними — возраст.

— Сплошь твои ровесники? — Эрика задала вопрос, не поднимая взгляда, продолжила разглядывать протянутые снимки без особого интереса.

— Не настолько, — Зейн хмыкнул, решив оставить при себе предложение не грубить. — Большинство преодолели трехсотлетний рубеж, только Мелли, чью голову подсунули любовнику, до него не дотянула.

Эрика отложил фотографии, и на мгновение могло показаться, что все это время она оттягивал момент, прячась за ними.

— Выглядит как полное блядство.

Зейн задержал на ней взгляд, пытаясь как-то оценить второй раз за вечер звучащую в ее исполнении брань, потом решил этого не делать.

— Но ты же не рассчитывала, что Бруклин достанется тебе легко?

Глава 8

Непроходящий голод первых десятилетий остался в прошлом настолько давно, что Зейну было трудно его вспомнить.

Присутствие новообращенной теперь уже Эрики когда-то стимулировало память и инстинкты, но чем старше та становилась, и чем быстрее притуплялась ее жажда, тем стремительнее меркли воспоминания, и вызвать их даже в рамках внезапного акта мазохизма было всё сложнее.

Впрочем, подобным Зейн занимался редко, предпочитая просто наслаждаться моментами, когда горячая и живая кровь стекала по горлу, распаляя сбереженную душу и хрупкий разум.

Лишь иногда он ловил себя на том, что почти скучает по зуду в кончиках пальцев, бьющемуся пульсом в висках адреналину и характерному покалыванию на губах, сопровождающим стремительную и агрессивную охоту.

В его возрасте убийство становилось уже подлинной роскошью, не имеющей с необходимостью ничего общего, а для Смотрящего, задавшего курс на максимальную интеграцию в человеческое общество, и вовсе считалось почти непозволительным.

Он давно брал