Леонид. Испания. Том 1 - Виктор Коллингвуд

то слово, — Берзин криво усмехнулся. — Вычищаем авгиевы конюшни. Каждый день поражаюсь, как же был полезен твой сигнал по Ленинграду. Если бы не ты, мы бы сейчас не Ягоду судили, а Кирова хоронили. Ну, зачем пришел? Кого снова на прослушку поставить надо?

— Мне нужны сведения о ходе следствия, — не став ходить вокруг да около, начал я. — Сергей Миронович сказал, что ниточки от Ягоды потянулись в штабы военные округа. Мне нужна фактура для доклада Хозяину.

Берзин замолчал, медленно доставая из серебряного портсигара папиросу. Он долго раскуривал ее, глядя в окно на площадь.

— Армия — это сейчас тонкий лед, Леонид Ильич. И, к сожалению, сведений мало. Главный связной между Лубянкой и военными, Фриновский, пустил себе пулю в лоб при аресте. Концы в воду. Прямых доказательств измены у меня на столе нет.

— Мне не нужны ордера на арест, Ян Карлович, — спокойно прервал его я. — Мне нужна аналитика. Вы ведь знаете, чем дышат в округах. Знаете, что командиры говорят о «комиссарской опеке».

— Настроения там препаршивые, — Берзин зло сплюнул табачную крошку в пепельницу. — Похоже, Ягода, когда активно обхаживал «бывших», обещал им свободу от партийного диктата. Ну и, как водится — имения, акции, золотые погоны, и прочее, и прочее.

— С кем конкретно велись разговоры, неизвестно?

Берзин покачал головой.

— Имена Свечина, Егорова, Тухачевского всплывают в некоторых допросах. Но ничего конкретного. Кто-то что-то слышал… Может, это просто болтовня. Может, поклеп. Твердых доказательств нет.

— Вот именно это мне и нужно! — быстро произнес я. — Документальное подтверждение того, что в армии зреют антипартийные настроения, а аппарат Гамарника их в упор не видит. Я готовлю масштабную реформу Политуправления. И хочу зайти туда замом.

Берзин поперхнулся дымом и недоверчиво хмыкнул.

— В ПУРККА? К Гамарнику? Ты рисковый человек, Брежнев. Это закрытая каста. Они тебя живьем съедят.

— Не съедят, если я приду с мандатом на техническое и политическое оздоровление. Сейчас от этой структуры толку мало. А ведь у нее огромный потенциал! Вам ведь тоже выгодно иметь в армейской верхушке трезвого союзника, а не сонных политработников?

Берзин задумался, взвешивая «за» и «против».

— Хорошо. Я подготовлю тебе справку. Там не будет прямых формулировок, но картина политической слепоты аппарата ПУРККА окажется очень… красноречивой. Пришлю курьером завтра к утру.

Я встал и крепко пожал протянутую руку, понимая, что первый и самый важный элемент моей аппаратной комбинации уже готов.

* * *

Итак, главный, политический козырь для атаки на Политуправление был у меня в кармане. В арсенале уже была аналитика от Берзина и обещание Куйбышева. Две опоры готовы. Оставалось свести их в одну бронебойную докладную записку. Это заняло у меня целую ночь.

Здание на Старой площади давно опустело, только где-то в коридоре гулко отдавались шаги дежурного сотрудника охраны. Настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из полумрака кабинета лишь центр стола, затянутого плотным сукном. На часах была половина второго ночи. Я сидел один, вслушиваясь в тишину, и вдохновлено творил пасквиль на Главупр.

Писать Иосифу Виссарионовичу нужно было особым языком: без эмоций, без лишних прилагательных, выстраивая абзацы так, чтобы они звучали просто, но весомо.

Первым делом я вскрыл запечатанный конверт от Берзина. Пробежал глазами машинописный текст. Выжимки из допросов, донесения агентуры, фамилии. Я начал выводить на бумаге первые, самые жесткие строчки доклада:

«Опираясь на материалы следствия, вынужден доложить о тревожных тенденциях в высшем командном составе РККА. Под видом борьбы за единоначалие в военной среде зреют настроения обособленности. Командиры стремятся превратить армию в закрытую касту, лояльную исключительно комсоставу, а не Партии».

Перо скрипнуло. Подумав, я добавил слово, которое для любого старого большевика звучало как сигнал тревоги:

«Налицо явные признаки бонапартизма. При этом Политуправление РККА и лично товарищ Гамарник проявляют в этом вопросе политическую слепоту и мягкотелость, фактически идя на поводу у армейской верхушки».

Первый крючок заброшен. Удар по главному страху Хозяина. Но Сталину нужна конкретика, экономический базис. Я отложил чекистскую сводку и раскрыл тяжелую папку, которую вечером передал курьер от Куйбышева.

Цифры проверок говорили сами за себя. Я быстро выписал несколько вопиющих примеров в текст докладной: миллионы рублей перерасхода по строительным сметам в Киевском округе, сотни тонн списанного под видом «учений» горючего. Особенно скверно выглядело дело на Дальнем Востоке.

«Стремление армейского руководства к независимости от партийного контроля на практике оборачивается бесхозяйственностью, разбазариванием государственных средств. За грифами военной тайны скрывается строительство персональных дач и нецелевые расходы, которые Политуправление не в силах пресечь».

Оставалось добавить свой собственный козырь. Я перешел к третьему пункту — технике. Тут было полное раздолье — фактов неправильного использования техники, влекущего поломки, износ, а то и человеческие жертвы, было полно.

«Существующий институт комиссаров технологически безграмотен. Политработники, привыкшие к реалиям Гражданской войны, не понимают устройства новых танков и авиационных моторов. Это приводит к массовой порче техники и невозможности контролировать командиров в вопросах перевооружения. А ведь именно им надо вдохновлять бойцов и командиров овладевать новой техникой!».

Когда аргументов собралось достаточно, пришло время для выводов. Разумеется, я не просил Сталина рубить головы или громить армию. Скорее, предлагал прагматичный, разумный выход.

«В связи с вышеизложенным, считаю целесообразным немедленно усилить ПУ РККА. Предлагаю создать внутри Политуправления новый, жесткий механизм контроля — Специальный отдел по техническому и экономическому надзору за вооруженными силами. Этот орган должен замыкаться напрямую на ЦК. В качестве руководителя данного направления и Заместителя начальника ПУ РККА готов предложить свою кандидатуру, как человека, не связанного с военными круговой порукой, кандидата в ЦК ВКП (б), знакомого с военной и гражданской техникой».

Перечитал текст. Четыре страницы убористого почерка. Больше — нельзя. Обращение к руководству должно быть лаконичным — у Сталина, буквально разрывающегося между разными задачами, очень мало времени. Меньше — тоже нельзя. Обращение должно быть аргументированным и весомым. А так — в самый раз.

Поставив внизу размашистую подпись, я аккуратно свернул листы. Вместе со справкой Берзина и копиями смет Куйбышева вложил их в плотный правительственный пакет. Густо смазав клапан клеем, я с силой прижал его ладонью, запуская этот необратимый процесс.

Через несколько дней сухой голос Поскребышева срочно вызвал меня в Кремль.

Войдя в кабинет Сталина, я напрягся: за столом его сидел Ян Борисович Гамарник. Пронзительный взгляд, густая черная борода. Бледное лицо покрыто нездоровыми красными пятнами, губы сурово сжаты.

На столе, прямо под светом лампы, сиротливо лежал мой отправленный