Вера для пришельца - Эмори Мур

На четвёртую ночь знак на руке вспыхнул ярче обычного.

Вера почувствовала это сразу — жар, пробежавший по венам, сладкая судорога внизу живота, предвкушение.

Она быстро оделась, выскользнула из комнаты, спустилась в хранилище. Тьма сомкнулась вокруг — и через мгновение она уже стояла в цитадели.

Кейрос ждал её в той же круглой комнате. Сегодня он был в чёрном — длинный плащ, струящийся как дым, открытая грудь с серебристыми искрами, бегущими по тёмной кожи. В руках он держал поднос с инструментами — Вера насчитала пять разных плёток, зажимы разных размеров и что-то ещё, похожее на тонкие металлические палочки.

— Ты пришла, — сказал он просто.

— Ты звал.

— Я не звал. Знак позвал. Ты сама захотела прийти.

Вера хотела возразить, но поняла — он прав. Она хотела. Она умирала от желания оказаться здесь снова. Между ног уже начало пульсировать, только от одного вида этих инструментов.

Кейрос провел ее в ту самую комнату без окон.

— Раздевайся, — сказал он. — Сегодня будет другой урок.

Она подчинилась. Медленно стянула одежду, оставшись полностью обнажённой под его взглядом. Тело ещё хранило следы прошлого раза — бледные полосы на груди, на бёдрах, на ягодицах. Она знала, что сегодня получит новые.

— На колени, — приказал он.

Вера опустилась на каменный пол. Гладкая поверхность обожгла колени холодом, но она не смела пошевелиться.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Кейрос, обходя её кругом.

— Чтобы учиться.

— Учиться чему?

— Понимать боль.

— Хорошо. — Он остановился за её спиной. — Сегодня ты узнаешь, что боль бывает разной. Не только острой. Не только тупой. У неё есть оттенки, как у цветов. И каждый оттенок дарит своё наслаждение.

Он взял первый инструмент — длинную плётку с тонкими чёрными хвостами, которые мягко колыхались в воздухе.

— Это флоггер, — сказал Кейрос. — Удары распределяются по большой поверхности. Боль — широкая, рассеянная. Хорошо для разогрева.

Первый удар пришёлся по спине. Вера ахнула — это было не больно, скорее неожиданно. Как будто десяток тонких ниточек хлестнули по коже.

Второй — по ягодицам. Сильнее.

Третий — по бёдрам.

— Считай, — приказал Кейрос.

— Три... — выдохнула Вера.

— Громче.

— Четыре! Пять! Шесть!

Это так походило на ее фантазии, что Вера испугалась, как бы не кончить раньше времени. Однако, почти сразу боль затупила все остальные чувства и даже млысли. Удары сыпались один за другим, покрывая её спину, ягодицы, бёдра ровными красными полосами. Кожа горела, дыхание сбилось, но где-то глубоко под жжением уже начало зарождаться что-то другое — тягучее, сладкое, тёплое.

Кейрос остановился, провёл рукой по раскрасневшейся коже.

— Хорошо. Теперь другое.

Он взял кроп — короткую плётку с одним хвостом. Провёл им по спине Веры, заставляя ее вздрагивать от предвкушения.

— Эта боль — острая, режущая. Сосредоточенная в одной точке. Готова?

— Да.

Первый удар пришёлся точно по тому месту, где уже горела кожа. Вера вскрикнула — боль была совсем другой, пронзительной, сфокусированной.

Второй — по ягодице. Третий — по пояснице.

— Чувствуешь разницу? — спросил Кейрос.

— Да! — выдохнула она сквозь сжатые зубы.

— Опиши.

— Первая... широкая... как волна. Эта... острая... как игла.

— Хорошо, моя Вера. Ты учишься.

Он продолжал — кроп работал точечно, каждый удар приходился на самое чувствительное место. Вера кричала, но между криками из горла вырывались стоны. Между ног уже было мокро — она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра.

Кейрос заметил.

— Ты течёшь, — сказал он удовлетворённо. — Только от боли. Это хорошо.

Он отложил кроп, взял самую тяжёлую плётку.

— А это — плеть. Самая жёсткая. Боль будет глубокой, проникающей. Ты почувствуешь её в костях.

Первый удар выбил из неё крик — громкий, отчаянный. Вера рухнула на пол, опираясь на руки, но Кейрос рывком поставил её обратно на колени.

— Терпи. Дыши.

Второй удар — по ягодицам. Третий — по пояснице. Четвёртый — опять по ягодицам.

Вера кричала, плакала, но между криками уже отчётливо слышались стоны удовольствия. Она была мокрая, как никогда. Смазка текла по ногам, капала на холодный каменный пол.

— Видишь? — Кейрос наклонился к самому уху. — Твоё тело любит боль. Оно хочет её. Оно молит о ней.

— Да, — выдохнула Вера. — Да, пожалуйста, ещё!

Он сменил плеть на флоггер, потом опять на кроп, потом снова на плеть. Он чередовал их, заставляя её проходить через разные оттенки боли — широкую, острую, глубокую, рассеянную, режущую, пульсирующую.

Вера потеряла счёт времени. Она была только телом, только кожей, только криком и стоном одновременно.

— А теперь — зажимы, — сказал Кейрос, когда она уже была на грани.

Он поднял её с пола, уложил на ложе лицом вверх. Вера лежала, тяжело дыша, вся мокрая от пота, с красной, горящей кожей. Грудь вздымалась, соски затвердели до боли.

Кейрос взял маленькие металлические зажимы, соединённые цепочкой.

— Смотри, — сказал он, надевая один на сосок.

Вера закричала — боль была острой, неожиданной, но через секунду к ней примешалось что-то другое. Тянущее, пульсирующее, сладкое.

Второй зажим — на второй сосок. Вера выгнулась, вцепившись в ткань ложа.

Третий — на клитор. Самый чувствительный, самый страшный. Когда металл сомкнулся на маленьком комочке нервов, Вера зашлась в крике — таком громком, что сорвала голос.

— Тихо, — прошептал Кейрос, наклоняясь к её уху. — А теперь — смотри.

Он дёрнул за цепочку.

Боль пронзила всё тело — от клитора до сосков, от сосков до мозга. Вера закричала — и в этот момент внутри что-то взорвалось.

Оргазм накрыл её волной — без всякой стимуляции, только от боли. Она кончала, сжимаясь вокруг пустоты, крича, выгибаясь. Смазка брызнула из неё, заливая бёдра, ложе, его руки.

— Ещё, — приказал Кейрос и снова дёрнул цепочку.

Второй оргазм — сильнее первого. Вера захлебнулась собственным криком.

— Ещё.

Третий оргазм — такой силы, что потемнело в глазах. Она теряла сознание на несколько секунд, но боль возвращала её обратно.

Кейрос не останавливался. Он дёргал цепочку снова и снова, заставляя её кончать от одной только боли, без единого прикосновения к самому сокровенному месту.

Вера потеряла счёт оргазмам. Она была только криком, только болью, только бесконечным, разрывающим удовольствием.

Когда