Старатель - Тим Волков

Это был сигнал.

Горбун, сидевший неподвижно, как идол, вдруг тоже сорвался с пня. Не было в его движении ни мысли, ни тактики — чистейший импульс бегства. Он ринулся следом за Ваней.

И моё тело, наконец, вышло из ступора. Я не думал о ружье, прислоненном к дереву в трех шагах. Не думал о припасах, о золоте, о своей новой жизни. Только бы спастись.

Рванул напролом, к реке, понимая что только там будет спасение.

Мы бежали, падали, катились по склону, цепляясь за корни и камни, срываясь вниз, к черной, бурлящей воде. За спиной я не слышал рыка, не слышал погони. Был лишь оглушительный грохот собственного сердца в ушах и хриплое, надрывное дыхание. Но я чувствовал его взгляд. Чувствовал эти два зеленых огня, прожигающие спину насквозь.

Впереди, в кромешной тьме, темнел неуклюжий силуэт плота — несколько скрепленных веревками бревен, наш единственный шанс.

— Толкай! — прохрипел эвенк Горбуну, спускаясь в ледяную воду. — Ну же!

Мы втроем, обливаясь холодным потом, сбивая в кровь руки, обрушились на тяжелую конструкцию, отталкивая ее от илистого берега. Плот со скрипом, нехотя поддался, поплыл, подхваченный мощным течением. Мы вскарабкались на плот, падая на мокрые, скользкие бревна, и лежали, не в силах пошевелиться, задыхаясь, смотря в черное, усыпанное звездами небо.

Только когда берег остался позади, до меня стало доходить. Мы живы. Мы уплыли. Спаслись.

Однако спасение стоило нам многого. На берегу остались наши рюкзаки с провизией, инструменты, лоток… И ружье. Наша единственная защита, наша еда, наша надежда на золото — все это осталось там, в царстве тигра.

— Твою мать! — выдохнул я, глядя на удаляющийся темный берег. Там, в глубине леса, мелькнул на мгновение тот самый, зеленоватый, холодный огонек. И погас.

— Все оставили, — до эвенка тоже начало доходить произошедшее. — Все там!

И траурно замолчал.

— Рюк… рюкзак… я прихватил… — раздался вдруг сдавленный голос Кондратия.

Мы оба, я и Ванька, резко повернулись к нему. В полумраке, в свете ущербной луны, выглянувшей на миг из-за туч, я увидел, как Горбун, не поднимаясь с колен, стягивает с своей спины потрепанный, намокший рюкзак. Тот самый рюкзак эвенка, сшитый из кожи.

Ванька метнулся к горбуну, вырвал сумку и, рыча что-то на своем языке, принялся лихорадочно шарить внутри. Его руки вытащили жестяной лоток для промывки, коробку спичек, обрывок веревки и еще какую-то мелочь.

— Все! — просипел он, и в его голосе зазвенела яростная обида. Он ткнул пальцем в Горбуна. — Вор! Каторжная твоя душа! И тут, под самым носом у зверя, не удержался! Мою сумку стащил! Чужое схватил, а ружье бросил! Идиот!

Горбун съежился под этой лавиной гнева, его горб на спине казался еще больше от напряжения.

— Замолчи! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив эвенка потупить взор.

Ваня уставился на меня с немым возмущением.

— Он не чужое схватил, — произнес я. — Он наше спасение прихватил. Смотри: лоток — значит, сможем золото мыть, если выживем. Спички — значит, будет огонь, чтобы не замерзнуть и не быть съеденными медведями. Веревка… черт ее знает, зачем, но и веревка пригодится. Он думал головой, а не пятками, как мы. Теперь у нас есть хоть небольшой шанс не сдохнуть в этой чертовой тайге с голоду. Так что заткнись и скажи ему спасибо.

Ванька что-то буркнул, но смолк, с ненавистью глядя на свой рюкзак. Горбун медленно выдохнул.

— Лучше глянь правильно ли мы плывем, Иван? — немного успокоившись, добавил я. — И вообще, кто управляет плотом?

Великая река катила свои черные, тяжелые воды куда-то в бездну ночи. Берегов не видно. Только непроглядная, густая тьма по обе стороны, изредка разрываемая призрачными очертаниями исполинских скал, нависавших над водой, словно угрожающие тени доисторических чудовищ.

— Багор! Багор нужен! — запричитал эвенк, принявшись шарить руками по плоту.

Повезло и длинный шест нашелся. Ваня принялся управлять нашим плавательным средством.

Плот, не смотря на свои размеры, был жалкой щепкой, игрушкой в руках этой водной стихии. Его крутило, бросало из стороны в сторону, тяжелые бревна скрипели и стонали, веревки натягивались с тревожным скрипом, грозя разорваться в любой момент. Вода, ледяная и черная, как жидкий обсидиан, то и дело захлестывала через бревна, заливая ноги и заставляя содрогаться от холода.

— Пропадем. Точно пропадем, — вздохнул эвенк. И совсем тихо, одними губами зашептал: — Верхний Буга, отец небесный, услышь нас! Не дай духам злым дорогу преградить, ветры буйные усмири, реку разлей спокойно, зверей лесных отведи прочь…

Я хотел рявкнуть на него, чтобы замолчал, не нагнетал, но потом плюнул, махнул на него рукой. Пусть молется, если ему так спокойней.

Где-то в темноте с глухим рокотом бились о скалы волны. Эхо этого рокота долетало до нас, пугающее и зловещее. Из тьмы доносились другие звуки: странные всплески — может, рыба, а может, и что-то большее; отдаленный, тоскливый крик неведомой птицы; шелест и потрескивание в непроглядной чаще на берегу.

Закончив молитву, эвенк некоторое время молчал. Потом, не выдержав этой напряженной звенящей тишины, почти шепотом начал говорить, не глядя на нас, словно обращаясь к реке:

— Плескается что-то в воде. Рыба поди? В Амуре много рыбы. Большой рыбы. У моего знакомого, старого Хорбо, был брат. Турунга звать. Лет двадцать назад, может, больше… Плыли они на такой же плоскодонке, рыбу ловили. Тихо было, как сейчас. И вдруг… будто бревно под водой двинулось. Огромное такое. Темное.

Он замолчал, прислушиваясь к ночным звукам и словно бы сравнивая. Плеск воды о наши бревна теперь казался зловещим.

— И из воды… голова. Как у черта. Усы, пасть — светится изнутри, белая. Рыбина. Сом. Но такой… — Ваня развел руки в темноте, пытаясь показать размеры. — В три метра, не меньше. Чудовище. Ударило хвостом… — Ваня сделал резкий движенье рукой, — по борту! Будто топором! Плоскодонка хрустнула, перевернулась… Люди в воде. А он там уже ждёт, зверь этот, рыба.

Эвенк снова замолчал, прислушиваясь.

— Схватил одного… моего знакомого, Хорбо… За ногу. И под воду. Пузыри пошли… А второй, его напарник, испугался, к берегу поплыл. И тогда… тогда эта тварь вернулась. Вынырнула рядом… и… хвать! Его за руку. Кости хрустнули… будто сухие прутья. Откусил… по локоть, вот тут,