Старатель - Тим Волков

самогоном, отсыпал медяки на стойку и получил глиняную кружку мутной, пахнущей сивушными маслами жидкости. Выпил залпом. Горизонта закружился, но стало легче. Гораздо легче.

Именно в этот момент в сарае поднялся шум. Какой-то злой, агрессивный, почти звериный рык. У стены, возле выхода, сцепилось несколько мужиков. Они что-то кричали, смеялись, а в центре этого круга был он.

Я не сразу разглядел его. Видел лишь сильно сгорбленную спину. Здоровенный детина с рыжей бородой швырнул в него воблой, та шлепнулась о его голову и отскочила в грязь на полу.

— Подбери, урод! — проревел бородач. — Съешь! Тебе картохи-то на зиму мало было?

Горбун попытался наклониться, но его грубо толкнули в спину, и он чуть не грохнулся лицом в ту самую воблу. Раздался хохот.

Что-то во мне ёкнуло. Не благородное рыцарское чувство, нет. Скорее, глубокая, животная усталость от этого места, от этих людей, от всей этой безнадежной грязи. Злость, которую я копил на себя, на судьбу, искала выхода.

И она его нашла.

Я сделал еще глоток самогона, поставил кружку и, чувствуя, как жжет внутри, подошел к кругу.

— Эй, — сказал я. Шум на секунду стих. Все обернулись. — Чего он вам такого сделал-то?

Рыжий бородач обернулся ко мне, ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы.

— А тебе какое дело, холера? Место свое не узнал? — Он окинул меня презрительным взглядом, оценивая поношенную одежду.

Рыжий явно не из местных, не ведает, что кидается на барина — остальные ведь сразу затихли. Ну тем хуже для него.

— Он — каторжанин, — продолжал тот. — Беглый. Собакам таким место у выгребной ямы, а не среди людей. Мы его тут… воспитываем.

«Каторжанин». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Оно объясняло всё. Он был изгой, отброс, на котором можно выместить все свои неудачи и злобу. Самая безопасная мишень.

Горбун поднял на меня взгляд. Из-под спутанных грязных волос блеснули глаза — умные, острые, полные такой ненависти и боли, что мне стало не по себе. В них не было мольбы. Была лишь готовность принять еще один удар.

— Ну, и что? — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с рыжим. Самогон грел жилы, голова была легкой и пустой. — От того, что его тут измажете в грязи, у вас золото в лотке появится? Или водка слаще станет?

Рыжий нахмурился. Не понравилось, что портят развлечение.

— Ах ты, сукин сын… — проворчал он и толкнул меня в грудь. — Я тебя сам сейчас воспитаю!

Это было то, чего мне подсознательно хотелось. Не разговоров, не выяснения отношений. Драки. Грубого, примитивного, физического выброса всей накопившейся ярости и отчаяния.

Его толчок был сильным, но пьяным и неуклюжим. Я отшатнулся, сохраняя равновесие, и кулак противника, полетевший мне в лицо, просвистел в воздухе. Мимо.

Во мне проснулось что-то давно забытое. Память собственная, из другой жизни. Годы тренировок в зале, бои подростками за училищем, разборки, бокс, которому я предавался от скуки офисной работы.

Мышечная память оказалась сильнее временных парадоксов.

Я вошел в клинч, погасив следующую атаку, и нанес короткий, аккуратный апперкот в челюсть.

Противник ахнул, глаза его полезли на лоб, и он сложился пополам. Кто-то из его дружков с гиком бросился на меня сбоку. Я сделал шаг в сторону и встретил нападающего жестким ребром ладони по шее. Боец захрипел и откатился в сторону.

Началась каша. Кто-то схватил меня сзади, но я резко бросил вес назад, наступил на ногу, и мы оба рухнули на грязный пол. Кружки полетели со столов, кто-то по медвежьи заорал. Я почувствовал удары, но сквозь адреналин и алкоголь они почти не причинили боли.

Напротив, с каждым ударом, с каждым уклоном какая-то черная, давящая тяжесть откалывалась и уходила.

Я рвал и метал, и это было прекрасно. Это было очищение.

Через пару минут всё было кончено. Рыжий и двое его приятелей сидели на полу, потирая ушибы, и смотрели на меня уже без злобы, а с тупым уважением и страхом. Остальная публика предпочла не вмешиваться. Хозяин заведения, толстый мужик с полотенцем на плече, только мрачно хмурился, подсчитывая убытки.

Я отдышался, поправил порванную рубаху. По лицу текла кровь из рассеченной брови, но я был жив и, черт возьми, почти счастлив.

Горбун стоял все там же, у стены, не шевелясь. Не убежал, а ведь мог бы. Его уродливое лицо было бледным, а в глазах, пристально смотрящих на меня, бушевала буря из невероятных эмоций: недоверие, страх, любопытство и какая-то дикая, звериная признательность. Он, кажется, до сих пор не мог поверить, что за него, такого уродливого и никому не нужного, вдруг заступились.

Он подошел ко мне, его кривая походка казалась еще более неуклюжей. Остановился в двух шагах, склонил свою горбатую спину.

— Спасибо, — просипел он, и голос его был скрипучим, как старая дверь. — Они бы меня… Они бы до смерти забили. Я обязан вам жизнью.

Я посмотрел на него, на этого изуродованного жизнью человека, и почувствовал лишь усталость и пустоту после драки. Мое маленькое самоочищение было закончено, и реальность снова навалилась грузом.

— Да брось, — отмахнулся я, вытирая кровь с лица рукавом. — Обычная потасовка.

— Сегодня вы подарили жизнь, — настаивал он упрямо, не отводя взгляда. — Я это запомнил.

Повисла пауза.

— Ты вообще кто такой?

— Горбун меня звать. Если что — я в долгу не останусь. Обязан вам жизнью.

Он еще раз кивнул, развернулся и, ковыляя, быстро исчез в темноте за дверью, словно призрак, которого и не было.

Я тогда не придал его словам значения. Счел это просто формальностью, попыткой сохранить остаток достоинства. В этой жизни каждый был сам за себя, и понятия «долга» тут были стерты, как монеты от постоянного обращения.

Я вернулся к стойке, допил свою самогонку и побрел домой, в холодную избу, думая лишь о том, как завтра будет болеть все тело.

* * *

Лес, казалось, сомкнулся еще плотнее, ощущение тревоги не рассеивалось, а лишь густело, как смола. Я не опускал ружье, ствол все еще был направлен в землю у ног незваного гостя, но палец уже отошел от спускового крюка.

— Горбун? — повторил я, все еще не веря своим глазам. — Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашел?

Каторжанин выпрямился насколько позволял его горб, его цепкий, животный взгляд скользнул по испуганному Ване, потом вернулся ко мне.

— Следил,