Старатель - Тим Волков

class="p1">Ваня же топтался рядом, его взгляд то и дело застревал на моем ружье, прислоненному к дереву. Наконец, эвенк не выдержал и подошел, говоря тихо и уважительно:

— Хозяин… Ружье дай. Я добычу принесу. Мясо нужно, силы для пути.

Я напрягся. Можно ли было доверять эвенку? С одной стороны он еще ни разу меня не подвел. Но ведь и путь еще не кончился, а напротив, только начался… Да еще каторжник, которого он не переваривает. Как бы чего плохого не случилось бы. Отдать ружье — значит полностью довериться этим двоим: одному, который видел в нас демонов, и другому, который видел во мне хозяина. Но голод был не абстрактным понятием. Сухари и вобла не давали сил для тяжелой работы завтрашнего дня.

Медленно, почти нехотя, я протянул ему ружье.

— Смотри, — буркнул я. — Береги. И… возвращайся до темноты.

Ваня кивнул с такой серьезностью, будто я вручил ему царский скипетр, и бесшумно растворился в сумеречном лесу.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском разгорающихся поленьев и мощным, низким гулом Амура. Мы с Горбуном молчали. Я сидел на бревне, он устроился поодаль, на корточках, и не сводил глаз с темноты леса, куда ушел Ваня. Его молчаливая бдительность действовала на нервы.

Прошло полчаса. Я уже начал нервно постукивать пальцами по коленке, когда из чащи донесся легкий шорох. Я вскочил. Из-за деревьев вышел Ваня. На его лице сияла усталая улыбка. За спиной у него, перекинутая через плечи, болталась тушка зверя.

Я присмотрелся.

— Это ты чего подстрелил? Оленя? Маловат.

— Кабарга! — улыбаясь, ответил эвенк.

Оно подошел ближе, скинул добычу. Без рогов, с сильно выступающими из пасти острыми клыками зверь, чем-то напоминал оленя. Шея зверя была аккуратно перебита метким выстрелом.

«А эвенк отличный стрелок», — невольно отметил я, забирая у него ружье.

— Повезло, — коротко сказал Ваня, кивая на добычу. — Зверь на водопой шел.

Горбун, не дожидаясь команд, выхватил из-за пояса короткий отточенный ножик, сделанный, кажется, из ложки, и приступил к разделке туши. Делал он это с пугающей, хирургической точностью и быстротой.

Через несколько минут над костром уже дымилось импровизированное вертело с нанизанными кусками нежного, темно-красного мяса. Жир капал в огонь, шипел и вспыхивал, распространяя умопомрачительный, дикий аромат, от которого сводило скулы.

Мы ели молча, жадно, обжигая пальцы и губы. Мясо кабарги было жестковатым, но невероятно вкусным, настоящей пищей силы. Посолить крупной как дробь солью, и впиться зубами… М-м, вкусно!

Запивали водой из Амура. Похмельная слабость наконец начала отступать, сменяясь приятной, животной усталостью.

* * *

С наступлением ночи холод подобрался к костру вплотную. Влажный, речной воздух пробирал до костей. Мы устроили ночлег кто как мог. Ваня, завернувшись в свою малицу, улегся между корнями большой сосны, подложив под голову сверток с вещами. Горбун, к моему удивлению, не лег. Он устроился на пне поодаль от костра, спиной к толстому стволу, накрылся каким-то ветками и, казалось, замер. Только блеск его глаз в темноте выдавал, что он не спит, а бдит.

Я завернулся в свое одеяло, подложил под голову рюкзак с самым ценным и, глядя на убывающие языки пламени, попытался уснуть. Сознание отключалось, проваливалось в черные ямы, но малейший шорох, треск угасающего костра или отдаленный вой зверя сразу же возвращал меня к реальности.

Глянул на небо. Звезды… Господи, сколько же их много! Целая россыпь! В городе такого не увидишь, даже если небо чистое. А тут… Ни одного огонька на земле и только небо, полное звезд…

И вдруг сквозь накатывающий уже сон мне почудился другой звук. Что-то близкое. Глухой, едва уловимый хруст. Как будто кто-то огромный и неосторожный наступил на валежину, переломив сухую ветку.

Я мгновенно открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. Костер почти потух, лишь угли слабо тлели, озаряя ближайшие стволы деревьев зловещим багровым светом.

Ваня тоже не спал. Он сидел, вцепившись пальцами в свой малиц, и напряженно вглядывался в темноту, в ту самую сторону, откуда донесся звук. Его лицо в отсветах углей было абсолютно белым, маска чистого, неконтролируемого ужаса.

— Ваня? — прошептал я, с трудом выдавливая из себя звук. — Ты тоже это слышал? Что там?

Он медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его губы дрожали, глаза были пусты и широко раскрыты. Он не сказал, скорее выдохнул, и в этом выдохе был леденящий душу страх, по сравнению с которым его боязнь Горбуна казалась детскими капризами.

— Амба… — просипел эвенк. — Там… тигр.

Глава III

Тигр…

Из густой, непроглядной тьмы под сенью кедрача он вышел бесшумно. Сначала в темноте просто сдвинулось что-то огромное, массивное, и на нас пахнуло волной густого, терпкого, зверинного запаха.

А потом, ступив ближе, в багровый отсвет угасающих углей, показался и сам зверь.

Амурский тигр.

Я видел их раньше, в зоопарке. Милые кошки, ленивые, большие, привыкшие к тому, что их кормят мясом каждый день работники зоопарка и ухаживают за ними, чистят вольеры.

Этот же был другим. Дикий. Хищный. Опасный. И мясо для пропитания он привык добывать себе сам.

Каждым мускулом, каждым движением он воплощал собой абсолютную, первозданную мощь. Голова зверя была огромной, с невероятно широкими скулами, а плечи и грудь — такими массивными, что казалось, он может лбом снести дерево. Огромное тело, покрытое огненно-рыжей шкурой, испещренной черными поперечными полосами двигалось плавно, почти бесшумно.

Никогда не думал что вблизи он такой огромный. В зоопарке, за решеткой, все воспринимается несколько иначе…

Глаза… Два огромных, холодных, фосфоресцирующих шара из зеленоватого халцедона светились в темноте собственным, бездонным светом. В них не было ни злобы, ни голода. Лишь спокойное, вселенское равнодушие хищника, который знает, что он — царь и все здесь — его добыча.

Тигр остановился на краю нашего лагеря, и время остановилось вместе с ним.

Ох…

Рациональное мышление у меня испарилось, сгорело в адреналиновом всплеске древнего, животного ужаса. Мозг, отказываясь обрабатывать невыносимую реальность, выдал лишь: «Бежать! Бежать! Бежать!».

Но бежать едва ли сейчас получилось бы — тело окаменело, скованное ледяными тисками еще больее глубинного инстинкта: не двигаться, не дышать, стать невидимым.

Тигр медленно повел головой, его взгляд скользнул по потухшему кострищу, по нашим окаменевшим фигурам. Зверь облизнул пасть, обнажив клыки длиной с мою ладонь, белые и острые, как кинжалы.

Это движение, такое простое и ужасающе естественное, словно спустило пружину.

Эвенк, сидевший ближе всех,