Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Я подумал о Залесском.

Он пришёл сам. С прошением о переводе. С готовой бумагой, в сургуче, в субботу вечером запечатанной. Пришёл раньше, чем моя записка успела до него добраться. И решил раз и навсегда: выйти из-под меня, чтобы не оставаться пунктом второго обвинения в следующих петербургских бумагах.

За двадцать лет работы я видел такое дважды. Оба раза — не в Нижнеярске, раньше. Один — старший следователь полиции в моём родном городе, уходил в отставку сам, не дожидаясь, когда его попросят, потому что в его отделе началась служебная проверка, и он понимал: если останется, будут искать виноватого в коллективе, а если уйдёт — проверка ограничится бумагами. Второй — инженер городского строительного ведомства, переводился в соседний город за три месяца до того, как его контора попала в финансовую проверку; у него в городе оставались дети, семья, квартира, но он уехал, потому что знал, что при проверке за него начнут цепляться те, кто с ним работал по смежным контрактам. Оба — честные люди, которые ушли не от страха, а чтобы не подставить других.

Залесский — третий, у кого я это вижу.

И — первый, у кого я это вижу, зная его лично и держа с ним на одной стороне стола одну работу.

Я открыл зелёную тетрадь. Написал:

12 января. Пакет собирается. Две из пяти. Залесский пришёл сам — с прошением о переводе. Это значит, вторая линия обвинения рушится не потому, что я её опровергаю, а потому, что объект сам выходит из-под надзорного положения через перевод. Гордеев промахнулся с человеком.

Подчеркнул: Гордеев — промахнулся с человеком.

Остановился. Добавил ниже, без даты, в стороне:

Залесский из той редкой породы, которая выходит сама, чтобы другим не пришлось её защищать. Таких я за всю жизнь видел троих, включая его. Спасибо — не скажу; он не поймёт. Скажу только — этот пакет мы с Красновым собираем от своего имени, не от его.

Закрыл тетрадь. Запер ящик. Самовар остыл, чадить перестал. Я погасил керосиновую лампу, остался в кабинете с одной только косой полоской света из коридора (там Сычёв в своём углу что-то дописывал — Сычёв в такие поздние часы иногда доделывает свою третью тетрадь, которую он мне в декабре прочёл, и с тех пор не прячет, но и не навязывает).

Завтра — воскресная служба, разговор с Серафимом в ризнице. В пятницу — Вебер. На следующей неделе — Кашин через Цукермана.

Пакет растёт. Ответ ляжет в Казани к пятому февраля, в Петербург дойдёт к пятнадцатому. Под копиями будет стоять подпись губернского советника — и, скорее всего, не Долгушина. Долгушин уходит; Долгушин в декабре предупредил, что январь-февраль будет работой его сменщика.

Вот это было тем, что я держал в голове и о чём не писал в тетради: на следующем уведомлении из Казани подпись будет другая. И от того, какой она окажется, будет зависеть, в какой тональности мы продолжим ответ после пятнадцатого февраля.

Вышел из управы. На Соборной — ясный морозный вечер, минус восемнадцать, скрип снега под сапогом сухой и чистый. Один из тридцати фонарей у собора горел ровно, без колебаний, как и прежде.

Глава 4

Сычёв положил на стол утреннюю почту.

— Казань, Павел Андреевич. Официально.

Три конверта. Два рядовых — по хозяйственной части (ответ по земской смете на ремонт моста, справка о размере сбора на бечевник к весне); третий — казённой жёлтой бумаги, с сургучным оттиском Казанского губернского правления (двуглавый орёл в круге, буквы «К. Г. П.» по краю). Я открыл жёлтый первым.

Служебное уведомление № 1247 от 11 января 1882 года. Официальный текст — то же, что в присланной Долгушиным копии, слово в слово: два пункта обвинения, ссылки на Городовое положение, срок ответа до 15 февраля. Бумажные формулировки, канцелярские обороты, никаких сюрпризов.

Сюрприз был в подписи.

«Исправляющий должность советника Казанского губернского правления, К. М. Бестужев».

Не Долгушин.

Я положил уведомление на стол, рядом достал из ящика неофициальную копию, присланную Долгушиным в четверг. Сравнил две подписи: одна привычная, несколько размашистая, с сильным наклоном вправо и завитушкой в последней букве (её я видел на десятках бумаг с весны); другая — аккуратная, мелкая, школьная, с чётким росчерком под именем и без лишнего.

Сычёв стоял рядом, молчал. Пенсне снял, протёр о сюртук, надел обратно.

— Значит, Долгушин уже отстранён от дела. Не формально — но практически. Бестужев — это временное перо. Подписывает что дадут.

— Понимаю.

Сычёв молчал ещё некоторое время.

— Кто его отстранил, по-вашему?

Я думал несколько секунд.

— Вариантов три. Первый — сам Долгушин, на упреждение: чтобы не дать потом обвинить себя в пристрастии. Второй — Петербург, через Мальцева: просили губернатора не допускать Долгушина к этой подписи. Третий — губернатор Облонский, по собственной административной осмотрительности: не хочет, чтобы отходящий советник закрывал свежее дело ярким решением. Наиболее вероятно — первое. Долгушин нас предупреждал вне протокола, знал, что удар через Петербург пойдёт. Подпись под уведомлением его бы выставила в двойном положении. Значит — убрал себя сам.

— Не жалеет он себя, Михаил Петрович.

— Наоборот. Бережёт. И нас заодно.

Уведомление я убрал в ту же папку, где лежала неофициальная копия — теперь рядом. Ящик запер. Ключ в карман.

— Фёдор Игнатьич. На пятницу — штабное совещание. Я, вы, Артемий Николаевич, Савва Парфёнович, Пётр Алексеевич. После обеда. Сообщите каждому. Пять человек за одним столом — впервые.

— Хорошо. В котором часу?

— В три.

— Понял.

Сычёв ушёл. Я остался с двумя подписями.

Бестужев, по рассказу Сычёва, — молодой человек, выпускник Казанского университета позапрошлого выпуска, без семьи, без тыла, без связей. Его держат на временных должностях в правлении — подписывает, пересылает, оформляет. Через три-четыре месяца, когда приедет настоящий сменщик Долгушина, Бестужева передвинут обратно куда-нибудь в канцелярию. Он не враг и не союзник. Он — подпись. Белкин из этого что-нибудь выжмет; по формальной юридической практике, подпись и.о. — повод для отдельного процессуального возражения, если нужно тянуть время.

Но тянуть время мне сейчас не нужно. Мне нужен чёткий ответ до 15 февраля.

В середине дня Сычёв заглянул снова.

— Павел Андреевич. По Синицыну. Я к обеду наводил через Добросклонова — тот у меня по нижнему городу и по Пушкарской теперь отдельные глаза.

— И?

—