Возрождение Легенды - Антон Боярин

Я стоял у расколотой плиты и один во всём зале не понимал, из-за чего шум.

Там, откуда я пришёл, никому не приходило в голову сообщать человеку, где он остановится. Росли все, кто был готов платить, и платили по-разному: временем, кровью, тем, от чего отказывались по дороге. Кто-то упирался на третьем десятке и оставался там навсегда, кто-то шёл дальше в шестьдесят. Предел у человека был, но узнавали его в конце, а не в восемнадцать лет при трёхстах свидетелях.

Здесь это считалось нормой — прийти в казённый дом и получить в графу цифру, выше которой не поднимешься. По лицам вокруг было видно, что нормой её считают все.

Я посмотрел на женщину у стены, которая поправляла мальчику воротник. Мальчик уже прошёл плиту и стоял рядом с ней, и по её лицу было понятно, какую цифру ему назвали.

— Не «вне классификации», — сказал директор громче, и гул притих. — Не «выше шкалы». Потолок ранга — это объём, который способен вместить источник. Я определяю его тем, что нахожу дно и меряю от дна. — Он вытер ладонь о мундир. — У него нет дна, потому что нет источника. Мерить нечего. В графу я поставлю прочерк, потому что другого честного знака у меня нет.

Он повернулся ко мне.

— Вы что-нибудь чувствовали?

Я подумал, что честный ответ здесь ничего не испортит, потому что честного ответа никто всё равно не поймёт.

— Что мне хорошо, — сказал я.

Директор молчал очень долго, потом кивнул своим и пошёл к столу заполнять бумагу.

Потом пришла аура.

Она как будто была в зале всегда, и просто до сих пор никто не давал себе труда её заметить. Тяжесть легла на плечи сразу, без нажима, и я услышал, как разом опустились на колени триста человек: сначала чиновники, потом испытуемые, потом балкон. Я опустился вместе со всеми, потому что глупостей мне на сегодня хватило.

Тяжесть стояла секунд восемь, и этого хватило, чтобы меня рассмотрели. Я не могу объяснить, откуда это знал, — на возвышении никто не появился, и никто ничего не сказал, — но ощущение было такое же, как в бою, когда чужой снайпер берёт тебя в перекрестье и держит, решая, ты сегодня нужен или уже нет.

Странно было другое. На расколотую плиту не смотрели вовсе. На руки мои — тоже, хотя смотреть стоило именно на них.

Смотрели в лицо, и смотрели так, как смотрят не на новое, а на давно знакомое, встреченное там, где его не ждали.

Потом тяжесть качнулась — на долю секунды, будто человек уже отвернулся и всё-таки оглянулся ещё раз, — и только после этого ушла.

Ушла она не так, как пришла. Пришло что-то очень уверенное в себе. Уходило оно медленнее, чем следовало, и по дороге ничего не решило.

Зал поднимался вразнобой. Отец на балконе стоял, держась одной рукой за перила, и был белым.

Воронов ждал у выхода. Он стоял, привалившись плечом к колонне, в штатском, лет тридцати с небольшим, и тень от колонны лежала на нём как-то не так — гуще, чем должна была при этом свете.

— Григорий Андреевич.

— Мы знакомы?

— Пока нет. — Он оттолкнулся от колонны и пошёл рядом, не спрашивая разрешения. — Воронов, Дмитрий. Я буду вас курировать. Это не предложение, это уже случилось, бумага подписана сорок минут назад.

— Быстро.

— Вы сломали учётную плиту, которую клали при Николае, и усадили директора Управления на пол при трёхстах свидетелях. — Он говорил без выражения, ровным служебным голосом. — По регламенту у меня было двое суток. Мне дали сорок минут, и это, если хотите знать, единственное, что меня во всей истории беспокоит.

Мы вышли на крыльцо. Внизу, у машин, стояли семьи, и от толпы шёл тот особенный гул, который бывает, когда все говорят об одном и стараются не смотреть в одну сторону.

— В Академию вас зачислят послезавтра, — сказал Воронов. — Есть вопрос?

— Есть. — Я остановился. — Сколько в мире носителей Физики?

Он подобрался, и я понял, что вопрос он ждал не этот.

— Один, — сказал он. — До сегодняшнего утра.

Он спустился на две ступени, обернулся и добавил другим тоном, вспомнив, что вообще-то умеет разговаривать по-человечески:

— Кровь под носом вытрите. Вас двести человек фотографируют.

Глава 4

Академия стояла на холме за рекой и была построена людьми, которые не сомневались, что она простоит века.

Я разглядывал её с моста, пока машина шла в общем потоке. Главный корпус — четыре этажа серого камня, колонны по фасаду, лепные гербы над окнами второго яруса, по одному на каждый род, когда-либо дававший Академии архимага. Гербов было много. Солнца в кольце вихрей среди них я не нашёл, хотя смотрел внимательно.

Внутри было ещё убедительнее. Мрамор на полу, мозаика на сводах, витражи в галерее второго этажа, и стёкла в них были не цветные: они держали свет и медленно его отдавали, так что в галерее было светло даже там, куда не доставало солнце. Вдоль стены шли портреты в полный рост. Люди на них не позировали: один был написан со сломанным носом, другой без правой руки, третья — совсем девочка лет пятнадцати, с обожжённым лицом и очень спокойными глазами.

Комнату мне дали на четвёртом этаже восточного крыла, в конце коридора — на одного человека.

Чего это стоит, я понял, только пройдя мимо соседних дверей: на каждой по две таблички, на моей одна. Койка, стол, шкаф, полка, окно во двор. Ни ковра, ни лампы под абажуром, ни второго стула. После мрамора внизу комната выглядела как чулан при дворце — и мне это подходило больше, чем подошёл бы сосед.

Причина одиночества нашлась в тот же день, и не в комнате.

Первые занятия оказались тем, чем они бывают везде: человек у доски говорит, полторы сотни людей в зале пишут, и три четверти сказанного можно было бы прочитать самому за вечер. Я писал вместе со всеми, потому что сидеть без дела значило выделяться, а выделялся я и без того достаточно.

Из всего первого дня мне пригодились две вещи.

Первая. Носителей Физики в мире два. Два, и второй известен поимённо всем, кто вообще открывает учебник: Великая княжна Вьюгова, аспект Изменение Формы. Больше ста лет, Великий архимаг, вторая в списке живых по силе после Императора. Преподаватель произнёс это как общеизвестное, и добавил, что с сегодняшнего дня носителей три, и половина зала обернулась.

Вторая. Аномалия.

Про них рассказывали