Возрождение Легенды - Антон Боярин

самого пола, шли медные шины, потемневшие от времени, и по ним всё это медленно двигалось по кругу, накапливаясь к центру, где на низком возвышении лежала гранитная плита в три обхвата. Плита была старая. По краю шла надпись, наполовину стёртая подошвами.

Народу набилось человек триста. Испытуемые вдоль стен, семьи на балконе, чиновники Управления в тёмно-синем у самого возвышения.

И узел под рёбрами впервые за шесть дней проснулся сам.

Он потянул сам, не спросив меня, тянуть или нет. По каналам пошёл тот же сквозняк, что в палате, только теперь снаружи внутрь шло что-то настоящее: густая, чужая, ничейная мана зала входила в меня через кожу, через слизистые, через глаза, и было от этого стыдно, как от воровства при свидетелях.

Я попробовал остановить. Не остановилось.

Тогда я перестал мешать и начал считать. Мана шла без рывков, и уходила куда-то ниже и глубже, где её принимали молча и не возвращали.

В глазах потемнело по краям. Я моргнул, провёл под носом тыльной стороной ладони и увидел на коже красное — тонкое, размазанное. Капилляры не выдержали потока. Я вытер руку о подкладку и посмотрел вокруг уже иначе.

Потому что дар тянул не только ману.

Рядом, в трёх шагах, стоял чиновник в тёмно-синем — маг по плотности не из последних, — и в нём было что-то ещё, помимо маны, что-то отдельное, свёрнутое и тёплое, и голод внутри меня развернулся именно туда — к этому, а не к запасу силы.

И упёрся.

Ощущение было такое, будто пытаешься взять предмет через стекло: рука есть, предмет есть, а между ними единственная преграда, которую нельзя обойти. Дар подержался, подавил и отступил сам, без моего участия, и снова принялся за свободную ману зала. Я стоял у стены и очень старательно дышал.

Двести лет я знал, чего хочет любое оружие в моих руках. Это хотело чего-то, чего я даже не мог назвать, — и хотело сильнее, чем маны.

— Романова Ольга Александровна.

По балкону прошло движение. Девушка, которая поднялась на возвышение, была невысокой, с фиолетовыми волосами, забранными в тугой узел, и шла она так, как ходят люди, за которыми всю жизнь смотрят: не быстро и не медленно, ровно с той скоростью, на которой ни к чему не придерёшься.

Она положила обе ладони на гранит.

Ничего не происходило. Потом воздух над плитой сгустился и просел — так проседает ткань, если положить на неё гирю, — и по камню от её ладоней разошлась трещина шириной в сантиметр.

Плиту по звуку не трогали очень давно.

Кто-то на балконе встал. Директор Управления, стоявший ближе всех, наклонился к камню, потом выпрямился и что-то сказал в сторону чиновников, и по залу пошёл шелест, из которого я разобрал только «Гравитация» и «Высший».

Ольга убрала руки с плиты, посмотрела на трещину и, кажется, осталась ею недовольна. Спускаясь, она прошла мимо меня и остановилась.

— У вас кровь, — сказала она.

— Знаю.

— Это оттого, что вы тянете. — Она разглядывала меня без всякого выражения, будто прибор с неверными показаниями. — Здесь все стоят и ждут, а вы тянете. Не надо. На плите будет вдесятеро больше, и если вы придёте к ней вот таким, вас вынесут.

— А как надо?

— Никак. — Она пожала плечом. — Открыть и не мешать. Оно само знает, сколько ему нужно.

Она пошла дальше, к балкону, где её уже ждали двое в форме. Я остался стоять с этим «открыть и не мешать» и с очень нехорошим подозрением, что мне только что дали единственный правильный совет за неделю, и дала его девочка, которая моложе этого тела года на два.

— Жаров Григорий Андреевич.

До плиты было двадцать шагов, и на девятом я перестал держать.

Дальше всё пошло само, и Ольга оказалась права дважды: и в том, что тянуть не надо, и в том, что у плиты будет вдесятеро больше. Я положил ладони на гранит, и мана вошла в меня не сквозняком, а рекой — через руки, через грудь, через холодное пятно, которого больше не было холодным. Камень под ладонями нагрелся.

Я слышал, как где-то очень далеко, за пределами этого, директор говорит: «Стихия определена. Физика», — и слышал, как зал отзывается на это, но отзыв был странный, слишком короткий: все набрали воздуха и не выдохнули.

Потом он стал измерять потолок.

Я не видел, что он делает, — глаза мне в тот момент не подчинялись, — но чувствовал, как в поток входит что-то узкое и аккуратное, идёт вглубь и ищет то, от чего можно оттолкнуться. Оно шло по каналам, доходило до места, где у всякого человека начинается источник, и не находило там ни дна, ни стенок, ни границы. Находить было нечего.

Гранит под руками треснул.

Под Ольгой камень пошёл одной линией. Здесь плита разошлась от моих ладоней тремя рукавами до самого края, и в трещинах поднялась пыль. Директор отдёрнул руку, будто обжёгся, и сел на пол мимо ступеней.

Я снял руки с камня и обнаружил, что стою прямо и что мне хорошо — настолько, насколько не было ещё ни разу. Тело было полным. Всё, что за шесть дней ушло в трещины, разрывы и вправленный сустав, вернулось разом и с процентами.

Внизу, у ступеней, директора приводили в чувство. Он отвёл чужие руки, поднялся сам и подошёл к плите ещё раз, уже без всякой торжественности, с видом мастерового, собравшегося её чинить.

Потрогал камень. Посмотрел на трещины. Обернулся к чиновникам в синем.

— У него нет источника, — сказал он.

Зал не понял. Я слышал, как по рядам пошло движение: шорох трёхсот голов, повернувшихся к соседу.

— Ваше превосходительство, — сказал кто-то из синих осторожно. — Плита…

— Я вижу плиту. — Директор говорил тихо и без нажима, и от этого его слышали лучше, чем если бы он кричал. — Плита треснула в трёх местах, стихия определена, Физика, чистая, без примеси. Я в этом зале семнадцатый год и такого напора не видел ни разу. — Он положил ладонь на камень. — И источника у него нет. Ни выжженного, ни подавленного, ни запечатанного. Его нет.

— Тогда откуда…

— Из каналов. — Директор посмотрел на свою руку как на чужую. — Каналы целы и работают. Стихия идёт по ним напрямую, минуя резервуар, которого не существует.

Он замолчал.

— Потолок, — напомнил кто-то с балкона.

— Потолка нет, — сказал директор.

И вот тут зал наконец загудел по-настоящему, и в этом гуле я разобрал то, что бывает в толпе, когда при ней ломается привычный порядок вещей: люди спрашивали друг у