Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Я налил немного в плошку и поставил на спиртовку.

Вода уходила долго, в комнате сделалось душно. Отец Афанасий сидел напротив и глядел на плошку, как глядят на жребий.

Сперва пошёл обыкновенный дурной дух, как и следовало ожидать. А после, когда на дне осталось на два пальца, он переменился.

Запахло жжёным сахаром. Как от переваренного варенья, забытого на плите.

Я снял плошку и наклонил. На дне лежал бурый остаток, тягучий, липнущий к стеклу, и по краям, где остыло скорее, стояли мелкие крупицы, вроде тех, что сохнут на дне забытой чашки с чаем.

То же самое тридцать лет назад проделал англичанин Добсон и написал, что вещество это по всему есть сахар. Ему тогда поверили не вполне. А он был прав. Через сто с лишним лет за понимание того, отчего этот сахар оказывается там, где ему быть не положено, дадут высшую награду мира.

— Что это, Михайло Алексеевич? — тихо спросил отец Афанасий.

— Это сахар. Ваш собственный. Тот, что должен был вас кормить, а вместо этого выходит вон, и вы из-за этого страдаете.

Он перекрестился и долго молчал, глядя на бурый след в плошке.

— Ну, значит, и говорить нечего. Мочеизнурение сахарное. От него не лечат, я знаю, я и в книгах читал, и людей таких хоронил, — проговорил Афанасий. — Сохнет человек, сохнет, а после впадает в беспамятство, и всё. — Он выговорил это спокойно, без всякой дрожи в голосе, и я в очередной раз подумал, что этот старик покрепче многих. — Сколько мне, Михайло Алексеевич? Годик? Два?

— А вот тут вы неправы. — Я придержал его за рукав. — Слушайте меня внимательно, потому что дальше пойдёт самое важное. Вылечить вас совсем я не могу, и никто на этом свете не может — тут вы правы. А вот сколько вы проживёте, зависит от того, что вы станете есть. И это, отец Афанасий, единственный случай, когда я вам не про молитву, а про кашу говорю.

— Про кашу? — Он поднял брови.

— Кашу убрать. Хлеб убрать. Всё мучное, все крупы, картофель, мёд, варенье, всякое сладкое питьё, кисели, сбитень, пироги ваши любимые. Вон, начисто, навсегда.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что солнце взойдёт на западе.

— Помилуйте. А чем же жить-то?

— Мясом. Рыбой. Яйцами. Маслом коровьим и всяким жирным — тут вам себя стеснять не надо. Щи мясные без крупы, капуста, огурцы, грибы, творог. Пейте воду и чай без сахару. Ешьте мясо сколько хотите, я вас голодом морить не собираюсь, — я поглядел ему в лицо. — Хлеба вот только не будет. Совсем.

Молчал он долго.

— Англичанин один это придумал, лет десять назад, — добавил я. — Военный лекарь. Заметил, что от мясной пищи таким больным становится легче, а от хлебной хуже, и стал их так лечить. И они жили. Отчего оно так, никто покуда не знает.

Выдумки тут не было ни на грош. Диета Ролло существовала уже девять лет и работала, а объяснение ей придумают сильно позже.

— Пост, — сказал вдруг отец Афанасий.

И вот тут я понял, что главный разговор только начинается.

— Что пост?

— А то, Михайло Алексеевич, что вы мне сейчас велели в пост есть скоромное. — Он смотрел на меня прямо. — Великий пост через полтора месяца. Семь недель. А в пост чем разрешено? Хлебом, кашей, капустой, грибами да киселём. То есть ровно тем, что вы мне запретили. И как быть? Я, простите великодушно, священник. Я в алтарь вхожу. Мне нельзя нарушать пост не оттого, что кто-нибудь увидит, а оттого, что самому нельзя.

Спорить с этим прямым доводом было бесполезно, да и не собирался я.

— Отец Афанасий. Я в ваших правилах разбираюсь худо, а потому спрошу, как умею. Больным пост послабляется?

— Даётся послабление, — признал он неохотно. — Немощным и болящим послабление даётся. Только это когда лежит человек в горячке, а не когда он на своих ногах ходит и служит.

— А вы поглядите на свою ногу и скажите мне ещё раз, что вы здоровый человек на своих ногах.

Он поглядел. Опустил глаза на сапог, под которым была моя повязка и чёрная дырка, которой он месяц не чувствовал.

— Сделаем так, — сказал я. — Вы поедете к своему начальству и спросите благословения. Скажете, что лекарь объявил вам сахарное мочеизнурение, а при нём хлеб и каша суть яд, и что лекарь этот готов написать о том бумагу за своей рукой и печатью, и написать её хоть завтра. Мне брат мой печать подарил, вот и почин ей будет. А ежели откажут, приезжайте, я поеду с вами. Я, отец Афанасий, за эту зиму два суда прошёл. Как-нибудь и с вашим начальством управлюсь.

Он засмеялся. Тихо, скрипуче, и от смеха у него закашлялось.

— Ох, Михайло Алексеевич. Вас бы к нам в консисторию, вы бы там таких дел наделали. — Он вытер глаза. — Хорошо. Спрошу благословения. А ежели дадут, стану есть вашу скоромную пищу и поминать вас в молитвах, как злого искусителя.

— Поминайте как хотите, лишь бы ели. — Я поднялся. — Теперь про ногу, и это, отец Афанасий, важнее всякой каши. Ногу вашу вы отныне берегите как зеницу ока. Всякий вечер, при свече, осматривайте обе стопы, и снизу тоже, хоть зеркальце заводите. Сапог носите просторный, чтоб нигде не жало. Босиком не ходите нигде и никогда, ни в бане, ни у себя. Ногти стрижёте прямо и коротко, а мозолей не срезаете сами, для того теперь есть я. И ежели где найдёте покраснение, пузырь или трещину, вы не ждёте месяц, как ждали с этой раной, а едете ко мне в тот же день. Хоть ночью.

— Из-за трещинки ночью ехать?

— Из-за трещинки. — Я застегнул саквояж. — Потому что при вашей хвори кровь до ног доходит худо, и всякая ранка заживает не неделю, а полгода, а то и не заживает вовсе. И начинается там антонов огонь, а с ним я умею делать только одно, и делать этого над вами не хочу. Понятно говорю?

Он понял. По лицу было видно, что понял всё и сразу, и никаких утешений ему не требовалось.

— Ясно говорите, — сказал он. — Вы вообще человек ясный. Другой бы обходил кругами да утешал, а вы прямо. — Он подобрал вожжи. — Приеду через три дня, поглядите. И благословения испрошу.

Сани тронулись, и я остался стоять на пустом дворе.

Интересно вышло с этим пациентом.

Обыватели в моём веке часто