Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Он всё же заразился тем же самым тифом.

Ефим лежал в дальнем углу, за рогожей, у самой печи, и когда я подошёл, он не спал.

— Считаешь?

— Считаю, Михайло Алексеич, — он повернул ко мне голову. Лицо у него за два дня осунулось, глаза блестели сухо, на скулах появились красные пятна. — Балки считаю. Одиннадцать штук. И сучки на четвёртой балке, их семь. Мне без счёта лежать тяжко, я к цифири привычный. Вот ведь удивительно, так паршиво, что даже видеть будто лучше стал. Раньше бы эти балки даже не разглядел.

Бредит? Возможно. Но пытается держаться в сознании.

Я присел на чурбак у его изголовья, взял запястье. Пульс частил, сто десять, но наполнение покуда держалось. Смерил жар. Тридцать девять и шесть.

— Михайло Алексеич. — Ефим дождался, пока я уберу градусник, и поглядел на меня своим близоруким прищуром. — У меня к вам просьба. Только вы не серчайте.

— Говори прямо. Я от просьб больных редко серчаю, — ответил я.

— Расскажите мне мою болезнь наперёд. — Он сказал это спокойно. — По дням. Что за чем пойдёт, где самое худое место и по каким приметам вы сами глядеть станете. Мне так легче будет. Я когда дорогу знаю, мне и ехать не страшно. А страшно мне, когда везут незнамо куда и молчат.

Всякому другому больному я ответил бы утешением. Этому утешение было бы обидой.

— Хорошо. Только уговор: я говорю всё как есть, а ты за это слушаешься меня во всём и не геройствуешь. По рукам?

— По рукам.

— Тогда подай лист. Тебе же с бумагой легче.

Он слабо улыбнулся и вытянул из-под изголовья свою тетрадь и огрызок карандаша. Писать я стал сам, крупно, а он глядел, как я пишу, и это его успокаивало лучше всякого опия.

— Гляди. Хворь твоя идёт по расписанию, как почтовая карета, и расписание это я знаю. Первые дней пять она разгоняется. Жар растёт всякий день, голова болит, ломает спину и ноги, глаза наливаются. Это у тебя уже было и почти прошло, нынче у тебя день пятый. На четвёртый-пятый день выходит сыпь, сперва на груди и животе, после на руках. Она вышла вчера, стало быть, едем по расписанию, и это, как ни чудно звучит, добрый знак. Хворь, которая идёт по своим дням, понятнее той, что петляет.

— Вот как… Значит, и в болезни можно найти добрые знаки, — сказал Ефим. — Что потом?

— Потом самое долгое. Дней с пятого по девятый жар стоит стеной, высоко, и не спадает ни утром, ни вечером. Это плато… — я поймал себя на слове из своего века и тут же исправился, — это ровное место, там ничего меняться не будет.

— Вот об этом, кажется, я уже слышал, — кивнул он. — Господин Мейер что-то говаривал на эту тему. О здоровье сердца беспокоился, но я не понял почему.

— Карл Фёдорович чрезвычайно опытен, — кивнул я. — Так и есть. Когда болезнь уравняется, сердце уже будет работать на износ. Жар сам по себе человека не убивает, он его выматывает. А вот сердце, которое дней десять гонит кровь вскачь, устаёт, как ямщицкая лошадь. Потому я стану слушать твоё сердце дважды в день и считать твой пульс вот по этим часам, и потому тебе нельзя вставать. Вовсе. Всякий раз, как ты встаёшь, ты гонишь свою лошадь в гору. Так понятно объясняю?

— Понятно, Михаил Алексеевич. Ой… А я вчера вставал, — честно сказал Ефим. — По нужному делу, сами понимаете.

— Знаю. Больше не встанешь — для того есть судно, и стыдиться тут нечего: тут все свои, — я записал в лист. — Едем дальше. День девятый, десятый, одиннадцатый. Самое дно. Жар может подняться выше сорока, и придёт то, чего ты, Ефим, не бойся заранее, а просто знай. Помрачение. Ты станешь заговариваться, можешь не узнать меня, можешь увидеть то, чего нет.

— С ума сходить начну? Боже, а отчего же это?

— У этой хвори голос такой, она говорит через человека всякий вздор. Так вот, это не ты сойдёшь с ума. Это жар говорит, а ты в это время будешь спать глубоко-глубоко. А после про эти дни ничего не вспомнишь, и слава Богу.

Ефим помолчал.

— А вы при этом будете? — с надеждой спросил он.

— Буду.

— Тогда ладно, — он кивнул. — А легче когда будет? Дождусь ли?

— На одиннадцатый, на двенадцатый день, а бывает и на четырнадцатый. И перелом у этой хвори не такой, как у грудной горячки, там жар рушится разом за одну ночь. Тут он сходит уступами, за два-три дня, как вода в половодье. Проснёшься утром, а жара нет, и голова ясная, и есть хочется смертно. Вот по этому «есть хочется» я и узнаю, что ты почти выздоровел.

— И после этого меня выпишут?

— Сложно сказать. После ты целый месяц будешь никакой. Слабость такая, что ложку не удержишь, ноги ватные, волосы полезут, ты не пугайся, они отрастут. Хворь иногда оставляет после себя следы.

Он глядел на лист, где всё это было расписано по дням, с числами, и я видел, что ему вправду легче. Дорога стала знакомой.

— Михайло Алексеич. Последнее спрошу и приставать не стану. — Он понизил голос. — Из десяти человек… сколько выживает?

Я поглядел ему в глаза. На такие вопросы пациентам обычно не отвечают. Вернее, говорят полуправду, в зависимости от ситуации.

Но уговор есть уговор.

— Из десяти погибают двое. У стариков и измождённых бывает, что и четверо. Ты молодой, ты у меня в тепле, в сухом, под присмотром, и хворь твоя идёт по расписанию. Твой счёт лучше общего, и намного. Но врать не стану, Ефим. Дно есть дно, и как ты его пройдёшь, не знает никто, ни я, ни ты.

Он выслушал не дрогнув. Полежал, глядя в потолок, на свои одиннадцать балок.

— Спасибо, что не соврали, — сказал он наконец. — Тогда просьба вторая, уже совсем малая. Тетрадь мою, вот эту, ежели что… отдайте батюшке моему. Там списки все, и дорожные, и здешние, он разберёт. Он в бумагах понимает получше моего.

— Отдавать не стану, потому что сам отдашь. А тетрадь я у тебя заберу нынче же и запру, потому что на дне ты станешь её искать и волноваться, я это наперёд знаю.

— Заберите, — согласился он с облегчением.

Я вышел из-за рогожи с его тетрадью под мышкой и с мыслями о том, какой путь Ефим прошёл, чтобы оказаться в больничной палате.

Это я определил