Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Зацепка была. Куба ещё не было, был только его след, битого, под казённым замком, в шестидесяти верстах. Но след вёл, и я к вечеру поймал себя на том, что, несмотря на массу бед, настроение у меня хорошее.

Всё идёт по плану!

Во время следующего рабочего дня я увидел старого знакомого.

Скопина-старшего я узнал ещё из окна, по походке.

Он шёл через больничный двор быстро, чуть боком, со шляпой в руке. А у крыльца остановился и постоял, собираясь с духом.

Я спустился сам.

— Михайло Алексеевич. — Он поклонился ниже, чем следовало. — Я из уезда воротился третьего дня, по взысканиям ездил. А дома письмо. От Ефимки. Новогоднее, весёлое такое… Пишет, жив, здоров, при больнице служит, письма за солдат пишет. — Старик поднял на меня глаза. — А у ворот мне сказали, будто он захворал. Врут?

— Не врут, сударь, — помотал головой я. — Слушайте…

Я рассказал ему всё как есть. Тифозная горячка, восьмой день болезни, впереди самое дно. Он слушал не перебивая, только пальцы его всё крутили шляпу, по кругу.

— Помрёт? — спросил он, когда я закончил. — Скажите честно?

— Из десяти человек помирают двое. Ефим молодой, лежит с первого дня, ухаживают за ним очень хорошо. Его шансы намного лучше общего. А врать вам не стану — вы не за тем пришли.

— Не за тем… — Он поглядел мимо меня, на дверь пристройки. — Пустите к нему?

— Пущу. Только он вас, может статься, не узнает. Жар говорит за него. Вы не пугайтесь и на слова его не отвечайте.

Старик пробыл за рогожей четверть часа. Вышел белый, но прямой, и глаза сухие.

— Считает, — сказал он. — Лежит и считает вслух. Версты какие-то, подводы… — Он сглотнул. — Он у меня с трёх лет считает. Я его на счётах учил, покуда другие на улице бегали да в ерунду всякую играли.

— И дни болезни он свои отсчитает, все до единого, — успокоил процентщика я. — Вот увидите.

Скопин покивал. Потом словно вспомнил, зачем ещё шёл, и заторопился.

— Михайло Алексеевич. Я ведь к вам не с пустыми руками. Только не серчайте, я по-своему, как умею.

Он вынес из саней ящик. Небольшой, тяжёлый, красного дерева, потёртый по углам.

— Извольте открыть.

Я открыл и невольно присвистнул.

В гнёздах, выложенных зелёным сукном, лежали весы. Аптечные, тонкой работы, с костяными чашками, и при них полный ряд разновесов, от фунта до полуграна, каждый в своём гнезде. Работа была не наша, аглицкая или голландская, и стоил такой прибор как хорошая лошадь.

— Откуда это у вас?

— В заклад взял, тому четыре года. Аптекарь один прогорел, из немцев. — Скопин смотрел в сторону. — Выкупа не дождался, а продать рука не поднялась, уж больно вещь хороша. Лежала у меня мёртвым грузом. А тут вот подумал, после всего, что вы для меня сделали, у кого ж этим весам жить, как не у вас? Вы ведь, я слыхал, зелья свои развешиваете, а весов путных нет.

Весов путных у меня не было. Осенью, над бароновым сердцем, я отмерял наперстянку щепотью и злился на весь этот век. А теперь передо мной лежал прибор, которым можно взвешивать с точностью до полуграна.

И он, пожалуй, будет даже получше, чем у Лемке.

— Господин Скопин. Это дорогой подарок. Очень.

— Какой же это подарок. — Старик махнул рукой. — Это должок. Я за вами с лета должок числю, а я долги помню в обе стороны, на том стою. И вот ещё что. — Он замялся. — Покуда Ефимка лежит, вашими списками заниматься некому. Он ведь над этим трудился? Я вам своего конторщика пришлю. Малый смирный, почерк чистый, считает так, что я его сам побаиваюсь. Жалованье моё, вы не сомневайтесь даже.

— Присылайте. — Я закрыл ящик. — И вот что ещё скажите. Весы эти четыре года у вас лежали. Отчего раньше не принесли?

Старик поглядел на меня удивлённо.

— Так повода не было, Михайло Алексеевич. Подарок без повода — это подкуп, я в этих делах разбираюсь. А нынче повод есть. — Он кивнул на пристройку. — Сын мой у вас. Стало быть, и весы мои пусть у вас будут.

Логика была ростовщицкая, кривая и совершенно железная.

— А за Ефимом ходить я вам дозволяю всякий день. Только с одним уговором.

— С каким?

— Придёте завтра, я вас выучу, что при нём делать. Будете не сидеть, а работать. Вам легче, и ему польза.

Старик поглядел на меня, и в глазах его первый раз за весь разговор что-то дрогнуло.

— Работать я умею, — сказал он тихо. — Это я, Михайло Алексеевич, умею лучше всего на свете!

На том и разошлись.

Однако…

На девятый день Ефим лёг на самое дно, и я перевёл его на особо усиленное лечение. Иначе рисковали парня не вытащить.

В моём веке всё это выглядело бы просто. Капельница с солевым раствором в вену, и никакого дела до того, пьёт больной или бредит. Жаропонижающее в той же капельнице. А главное, порошок, убивающий самого возбудителя за трое суток, у нас его глотали таблетками и не знали, какое это чудо. Здесь же у меня были ложка, кувшин и человеческие руки, и войну предстояло выиграть ими.

— Глядите и запоминайте, — сказал я Скопину-старшему, который явился к сроку, в холщовом фартуке поверх сюртука. — Первый враг у нас не жар. Первый враг — сухота. Он горит десятый день, воды теряет прорву, а сам не просит, потому что не в себе. Значит, поить станем мы, по часам, не спрашивая. Всякий час по полному стакану, вот этой воды, с солью и сахаром. По ложке, помалу, чтоб не поперхнулся.

— А как узнать, довольно ли пьёт? Как бы не переборщить, — Старик уже держал ложку. И задал верный вопрос.

— А вот как. Считать станем, сколько раз за сутки он помочится. Меньше четырёх — значит, воды мало, поим чаще. Это, господин Скопин, счёт простой, а вернее его нет.

— Считать я умею.

— Далее. Всякие два часа поворачиваем его на другой бок, вот так, вдвоём. Пролежни у лежачего заводятся за три дня, а сходят три месяца. Обтираем уксусом с водой, если жар поднимается по моему градуснику выше сорока. И вот это. — Я показал ему часы с секундной стрелкой. — Пульс. Учу считать один раз, дальше сами.

Старик выучился считать пульс с одного раза, чего не всякий лекарский ученик умеет.

Худшее началось к ночи. Пульс пошёл вниз, стал мелкий, редкий, путаный. Сердце, десять дней гнавшее кровь