Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Виллие смерил меня взглядом от сапог до подбородка, и мне сделалось ясно, что осмотр пристройки не кончился. Теперь он читал меня.

— Яков Васильевич Виллие, — представился он. — А вы, выходит, лекарь Салтыков… Что ж, Михаил Алексеевич, слышал уже о вас. Но сейчас меня волнует другой вопрос. Почему вы приняли решение делить больных. Отдельно от раненых. Чьим предписанием?

— Моим предложением и распоряжением главного лекаря Робека. Лист с его подписью висит у двери, копия в журнале, — спокойно ответил я.

— Число?

— Подписан за два дня до Нового года. А шестого января порядок введён по всей больнице, по итогам счёта.

— Какого счёта?

Виллие начал полноценный допрос. Ничего другого от лейб-хирурга я и не ожидал. Человек, который проходит через войны и при этом лечит раненых в непосредственной близости от поля боя, не станет ни с кем нянчиться.

Разговор мне предстоит непростой. Главное — отчитываться чётко и по делу.

Что ж, а это я умею.

— Мы вели учёт обеих половин порознь, с обозного дня, — принялся объяснять я. — Через пристройку, где содержание строгое, прошло девяносто четыре души. Захворало горячкой шестеро, померло трое. Через палаты, где жили по-старому, прошло сто двадцать восемь. Захворало сорок один, померло шестнадцать.

Числа он выслушал, не переменившись в лице. Только пальцы его легли на край столика, и я отметил про себя эту руку. Пока что ещё неухоженная. Видно, что трудился и оперировал на поле боя.

Но скоро это изменится. Канцелярия сожрёт его чуть позже, когда в следующем году его назначат главным инспектором всей медицинской части армии. Тогда он, скорее всего, будет скучать по своей работе.

— Кто считал?

— Лекарь Штосс, — ответил я. — Ведомости при нём. Могу позвать.

— Позовите.

Штосс явился через две минуты, со своими тетрадями, и доклад его я слушал молча. Докладывал он так, как докладывают государю. Виллие задал ему три вопроса. Как метили больных при переводе меж половинами, кто проверял счёт и переписаны ли имена умерших. Получив три ответа, он кивнул и отпустил его движением подбородка. Вопросов к арифметике у него больше не было.

Вопросы остались ко мне.

— Отчего в пристройке мрут меньше? Причина? — коротко и чётко вопрошал он.

А вот и тот самый вопрос, на который у меня имелся полный ответ. Зато права на него не имелось. Про вошь, про заразное начало, про всё то, чему в этом веке ещё узнают нескоро.

Я поглядел ему в глаза и выбрал единственное, что мог.

— Причины я не знаю, ваше высокородие.

— И это всё, что вы можете сказать? Тогда с чего же вам вообще в голову стукнуло делить пациентов? Рассказывайте дальше, — велел он.

Так и знал, что продолжил копать.

— Причины не знаю, это правда. Но знаю условие. Где грязь, теснота и общее бельё, там горячка идёт по людям ходко. Где кипяток, бритва и раздельная посуда, там она вязнет. Отчего так устроено — наука покуда не сказала. Я готов повторить счёт в любом месте, какое укажете, и под любым надзором. Уверяю вас, результат будет точно таким же.

Он помолчал. За рогожей мерно дышал Ефим, потрескивала свеча, и я слышал собственное сердце.

— Первый честный ответ за нынешнее утро, — проговорил он наконец. — В Выборгском госпитале мне назвали причину трижды. Миазмы, дурные соки и Божье попущение. Три причины, и все готовые, бери любую. — Он поднял на меня глаза. — Только честность делу не замена. Раз цифры показывают такой результат, значит, должна быть причина. Ищите её. Вот вам моя задача.

— Ищу, ваше высокородие.

— Ищите скорее. Теперь служители. Сколько захворало из них?

Полагал, что он спросит об этом. Но пока что служители у нас проверяются постоянно. Тем более, есть разделение между блоками. Ходить им запрещено.

— Этого счёта я не вёл.

— Отчего?

— Оттого, что больных пока обнаружено не было.

— Дурно, — голос его остался ровным, и от этой ровности спине моей стало холодно. — Что-то мне подсказывает, что вы не досчитались. Лекарь при заразе мрёт первым, служитель — вторым. Кто станет ходить за больными, когда лягут ходящие? Людей, которыми работаете, считают прежде больных. С этого счёта начинается армия. И больница с него же.

Крыть было нечем. Я наклонил голову и вытащил из кармана записную книжку, при нём же, не откладывая. В этом он прав. Мы уделяем много внимания больным, но за своими работниками следим не так тщательно.

Нужно выделить на это время. Совет Виллие дал дельный, и я его себе отметил.

Он поглядел, как я пишу, и мне почудилось в его лице что-то помягче прежнего. Померещилось, надо думать.

Взгляд его ушёл к столику у изголовья. Там, при листе со столбцами, лежал мой градусник в кожаном футляре. Виллие взял его двумя пальцами, поднёс к свече, повертел.

— Шкала чья?

— Моя. Сто градусов меж тающим снегом и кипятком. Ноль на снегу, сто на кипятке. У здорового человека тридцать шесть и шесть.

— Реомюра вы, стало быть, отменили. — Он вернул футляр на столик. — Прибор, коего никто не прочтёт, кроме хозяина, есть игрушка. Дорогая игрушка при больном.

— Прибор поверяется на любой кухне. Снег и кипяток всюду одинаковы, хоть в Петербурге, хоть в Вене. А таблицу перевода в Реомюровы градусы я приложу к печатному наставлению. Его набирают на этой неделе.

— Таблицу мне обязательно пришлите, — тут же попросил он.

Хотя правильнее было бы сказать не просил, а велел. Просить Виллие не мог, он лишь указывал.

Но градусник мой он всё же, как мне показалось, оценил.

И это было всё, что он принял за целое утро.

Я глядел на него и держал в себе ещё одно знание, которому в этой пристройке было не место. Учебники моего века поминали этого человека не только при одних госпиталях. Поминали его и при некоей мартовской ночи, о которой в этом городе молчали намертво.

В марте тысяча восемьсот первого года заговорщики задушили императора Павла Первого в его собственной спальне, а молодому шотландцу Виллие выпала зловещая роль — составить фальшивый акт о смерти от «апоплексического удара» и всю ночь накладывать грим на изуродованное лицо мертвеца, скрывая следы убийства. Эта тайна намертво связала лейб-хирурга с новым царем Александром. Но здесь, в госпитальной пристройке, цена этому знанию была одна — кандалы и Сибирь.

Мысль эту я придавил. Не хватало ещё где-нибудь случайно об этом ляпнуть.

Из-за рогожи позвал Скопин. Негромко, одним словом, и по этому слову я всё понял раньше смысла.

— Уходит…

Пульс под моими пальцами шёл мелкий,