Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Человека этого я разглядел ещё от дверей. Он стоял у камина, окружённый слушателями, и рассказывал. Лет сорока, сухощавый, одетый скромно и точно, с живым подвижным лицом. Говорил он по-русски чисто, французский акцент мелькал едва заметно. И говорил так хорошо, что у камина было не протолкнуться. Все его слушали.

— Клавдий Петрович Ренар, — представил Полторацкий. — Из лионских страдальцев. Господин Салтыков, лекарь, о котором я вам сказывал.

— Наслышан! — Ренар просиял и пожал мне руку тепло, двумя своими. — Весь город о вас говорит, господин Салтыков. И заметьте, впервые на моей памяти город говорит о ком-то только хорошее.

Дамы у камина тут же потребовали продолжения рассказа, и я остался слушать. Рассказывал Ренар о Лионе, об осаде, о декрете, стёршем имя города, и о том, как сам он чудом ушёл от гильотины. В нужном месте он отвернул манжету и показал предплечье.

— Вот, сударыни. Памятка от революционного штыка. Ношу при себе, чтобы не забывать, чего стоит милосердие толпы!

У камина ахнули. Я поглядел на рубец через головы. Скорее как врач, а не как зритель.

Рубец был свежий. Розовый ещё, налитой, валиком над кожей. Такому рубцу года два, максимум три — это я знал так же твёрдо, как собственное имя. А штыки, о которых шла речь, отгремели тринадцать лет назад. Тринадцатилетний рубец лежал бы белой плоской ниткой.

Врёт. Но зачем?

Я перевёл глаза ниже, на его руки, которыми он так выразительно жестикулировал. На среднем пальце правой сидела твёрдая писарская мозоль, а у ногтя, в самой кромке, чернела въевшаяся намертво чернильная тень. Годы и годы за бумагой, каждый день, помногу.

Человек, чудом ушедший от гильотины, писал эти годы не переставая.

Вслух я не сказал ничего. Похвалил рассказ, выпил чаю, сговорился с Полторацким о сроках набора.

И тут вдруг неожиданно у меня в голове сошлось всё разом.

Вспомнились мне слова другого француза.

«Молодой был, речистый. Вёл в комиссии бумаги и подписи. После перекрасился в жертву. Ныне в Петербурге, в чести и в домах».

Слова Готье я помнил наизусть до последнего. И примета сходилась с приметой. Неужто тот самый… Тот, кто людей на казнь отправлял?

У самого подъезда, прощаясь, Ренар придержал мою руку в своих и спросил, любезнейше:

— Да, чуть не запамятовал. Сказывают, что у барона Бутурлина детей учит мой земляк. Француз, и, говорят, преотличный, — он улыбнулся мне тепло и открыто. — Не подскажете, как его имя? Хочу свести знакомство. Земляку в чужом городе всякое родное лицо в радость. Может, посоветую кому такого учителя?

Тут мне вспомнилось всё, о чём мы говорили с Готье. О том, что случится, если этот человек его когда-нибудь найдёт.

Моему другу грозит смертельная опасность.

И теперь его судьба, похоже, в моих руках.

Глава 7

Вопрос повис в морозном воздухе, а Ренар глядел на меня тепло и терпеливо. Создавалось впечатление, что он задал мне совершенно простейший вопрос. И я должен оказать ему эту пустяковую любезность.

Рассказать про Готье.

Хм… А ведь он на самом деле думает, что этот вопрос для меня ничего не значит. Вряд ли Ренар осознаёт, что мне его история известна. Готье никому не раскрывался. Лишь мне решил рассказать о том, какие страшные вещи творил Ренар во Франции.

Врать было нельзя. Про учителя у Бутурлиных знал весь квартал, и всякая ложь моя завтра же вскрылась бы первым встречным. Я ответил правдой, от которой ему не было никакого проку.

— Лукой Осиповичем его в доме зовут. А по разговорам он не земляк вам, а скорее женевец, выговор у него тамошний. — Я пожал плечами. — Впрочем, я во французских выговорах разбираюсь худо. Я лекарь, мне люди больше горлом интересны, нежели произношением.

— Женевец! — Ренар засмеялся легко и развёл руками. — Ну, стало быть, обознались мои знакомцы. Простите великодушно, что задержал. Ну, быть может, ещё встретимся мы с вами, уважаемый лекарь. Здесь или на другом званном ужине. Всего вам доброго!

Он поклонился и ушёл в дом, а я сел в сани и велел трогать.

И только на середине Миллионной до меня дошло кое-что важное.

Имя. Он спрашивал у меня имя, но оно ему и не надобно. Оно фальшивое, и Ренар это знает лучше всех в Петербурге, потому что настоящее похоронено в Лионе вместе с семьёй моего друга. Ему нужно лицо. Взглянуть один раз, и всё. А раз он спрашивает про учителя у Бутурлиных, значит, кто-то ему уже указал, в каком доме искать единственного человека, который знает о его преступлениях.

Много лет мой друг считал взгляды, скрывался и ошибся за эти годы лишь единожды. Чем-то он себя выдал. Хотя гадать тут можно бесконечно. Любой француз мог где-нибудь его заметить и доложить Ренару о сходствах с тем человеком, которого тот ищет.

Домой я вернулся в первом часу и поднялся к Готье, не снимая шубы. Он не спал. Сидел над тетрадями при свече. Он поднял взгляд, и, судя по всему, сразу всё понял по моим глазам.

— Значит, момент, которого я так давно опасался, всё же настал, mon ami? — сглотнув сухой ком, спросил он.

Я пересказал вечер. Весь, до последнего слова, до рубца на предплечье и вопроса у подъезда. Готье слушал, и лицо его не менялось. Только пальцы, лежавшие на тетради, очень медленно собрались в кулак.

— Клод Ренар, — проговорил он, когда я умолк. — Имя новое. А человек, судя по рубцу и по мозоли, тот самый. Очень похоже на него. — Готье поднялся и подошёл к окну. — Что ж, мсье. тринадцать лет вышли неплохие. Я успел выучить четырнадцать детей и одного лекаря шахматам.

— Сядьте, — попросил я.

— Уеду я до рассвета. В Митаве меня примут, я списывался осенью…

— Сядьте, Лука Осипович, — повторил я чуть громче.

Он обернулся. Таким голосом я говорил с ним впервые, и голос этот он не узнал. Именно так я разговариваю с упрямым пациентом, когда решается его судьба.

— Теперь слушайте лекаря. — Я сел напротив и заставил его сесть тоже. — Бежит тот, кого ищут. Понимаете? Ренар пока что не ищет, он щупает. Спросил про учителя, получил про женевца. Ежели учитель после того вопроса в ту же неделю исчезнет из города, вот тогда он будет знать наверняка, что оказался прав. Ваш отъезд и есть то признание, которого ему недостаёт.

Готье молчал. Пальцы его