Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

За окном скрипел снег под чьими-то полозьями. Штосс молчал, и я услышал, как руки его за спиной сжались до хруста.

— Их нельзя вылечить, — выговорил он наконец. — Я спрашивал. В Вене спрашивал, в Берлине писал. Что померло, то померло.

— В Вене и в Берлине, — я кивнул. — А у меня вы не спрашивали.

Он взглянул на меня.

И я увидел в них то, чего не видел у этого человека никогда: ни при доносе его, ни при разгроме у Демута, ни над ведомостями.

Надежду. Такую же, как у Пахома с деревянной рукой.

— Приходите ко мне завтра ввечеру после раздачи лекарств, — сказал я. — И принесите иглу с ниткой.

Глава 8

Штосс пришёл после вечерней раздачи, минута в минуту. В правой руке он держал свечу, а в левой катушку ниток с воткнутой иглой.

— Извольте, Салтыков. Ваши условия, — проговорил он.

— Сядьте к свету.

Он сел. Я взял его руки в свои и повёл осмотр, какого эти руки не видали, надо думать, ни в Вене, ни в Берлине. Гнул каждый палец, колол кончики иглой, тупым и острым концом вперемешку, водил по подушечкам ниткой, тканью, краем ногтя. Штосс глядел в стену и отвечал коротко, одним словом на всякий мой укол.

Картина сложилась ровно такой, какой я её ждал ещё с осени. Кость цела, мышца цела, сухожилия работают все до единого. Погибло мелкое. Тончайшие жилки, что греют подушечки, и самые тонкие нити, что несут чувство. Мороз девяносто девятого года выжег в его пальцах ровно то, чем хирург «видит».

— Начну с худого, Иван Георгиевич. — Я отпустил его руки. — Что померло, то померло, тут вы правы. Вернуть погибшее не могу ни я, ни Вена, ни кто угодно после нас. Кто пообещает вам прежние руки, тот лжец, гоните его в шею.

Штосс кивнул. Не дрогнул, только желваки прошли по скулам.

— Это я уже слышал. Дальше.

— А дальше то, чего вы не слышали. Померло не всё. Часть жилок жива, часть нитей жива, оттого вы ложку всё же держите, и чувство в пальцах у вас худое, но есть. С этим живым остатком можно работать. Не вылечить, но переучить.

— Переучить… — Он повторил это слово с недоверием. — Извольте объясниться.

— По пунктам. Первое. Тепло.

— Это я знаю. Рукавицы, печка…

— Не знаете, — перебил его я, а затем налил из чайника в лохань горячей воды и кивнул коллеге. — Опустите руки. Перед всякой работой, где нужны пальцы, четверть часа в горячей воде, покуда терпит. Живые жилки от тепла раскрываются, крови идёт больше, и чувство встаёт на треть против холодного. Работать вам отныне только в тёплой комнате и только тёплыми руками. Резать с холодными пальцами для вас отныне роскошь.

Руки он в лохани подержал, пошевелил пальцами, и я увидел на его лице удивление, которого он не сумел спрятать.

— Теплее… и вправду яснее. — Он тут же напустил строгость обратно. — Дальше.

— Второе. Табак.

Вот тут его проняло по-настоящему. Он выпрямился и накрыл ладонью карман, где лежала его трубка, известная мне и всей больнице. Курил он её на заднем крыльце, в одни и те же часы.

Штосс в принципе всё делает строго по часам. По нему можно время сверять. И надёжнее сверки не найдётся!

— Табак-то вам чем помешал? — буркнул он.

— Мне ничем. Вашим пальцам. — Я сел напротив. — Табачный дым сводит малые жилы по всему телу. Не на час, на весь день. Вы курите, и жилки ваши, которые и так совсем ослабли, сжимаются в нитку. Кровь к подушечкам не идёт, чувство глохнет. Представьте. Вы греете руки и тем же днём студите их изнутри своей же трубкой. Какой в том смысл?

— Откуда же сие известно? — Он нахмурился. — Я про такое ни в одной книге…

— И не прочтёте ещё долго. Пока сам не напишу, — прямо сказал я. — Считайте моей приметой, как с горячкой. Проверить же просто, вы человек счёта. Всякое утро отмеряете палец одной и той же ниткой и иглой. Две ведомости будете вести. А уж сравнивать их — не мне вас учить.

Слово «сравнивать» сработало, как работало всегда. Он засопел, побарабанил пальцами по столу, и я видел, что внутри него счетовод уже воюет с курильщиком.

— Много лет уже курю, Салтыков, — он выговорил это тяжело. — Сбился со счёту, сколько. И ведь каждый вечер. Да я скорее от жалованья откажусь!

— Знаю. Оттого пока прошу не бросить, а сдвинуть. Утром и днём, до работы с иглой, ни затяжки. Ввечеру, когда пальцам работы уже нет, курите вашу трубку на здоровье, сколько влезет.

— Это… это я, пожалуй, могу, — проворчал он с облегчением человека, у которого отняли часть победы вместо целой.

А я отметил себе в уме то, о чём вслух говорить было рано. Отвадить человека от табака есть целая наука, и в моём веке ей учили особо. Тут наскоком нельзя, тут надобен свой курс, как при всякой хвори. Дойдут руки, выстрою ему и этот курс, по ступенькам. Нынче хватит и сдвинутой трубки.

— Третье, — я достал приготовленный с вечера холщовый мешочек и высыпал на стол его содержимое. Гречу, горох, чечевицу, обрывки сукна, холста и шёлка, три нитки разной толщины. — Всякий день, утром и ввечеру, по четверти часа. Глаза завязать и разбирать пальцами. Горох от чечевицы, шёлк от холста, нитку от нитки. На ощупь, вслепую, и всякий раз говорить вслух, что взяли, а после глядеть, правду ли сказали пальцы.

Штосс перевёл глаза с гороха на меня, и брови его сошлись.

— Салтыков, вы в своём уме? Я вам лекарь или дитя малое? Крупу перебирать… Что это за игры такие?

— А вот теперь слушайте, тут самое главное, — я подался вперёд. — Как считаете, что у нас на самом деле чувствует? Пальцы?

— А что же ещё? — пожал плечами он.

— Голова. Палец только доносит, как писарь. Знаете ведь, как бывает. Хорошенько по голове человека ударили — и чувствовать он перестал. Понимаете? — спросил я. — Читает донесение голова. Прежде ваши пальцы работали чётко и ясно. Нынче они трудятся мелко, вполсилы. И голову можно выучить, как изменить этот «почерк». Только для того ей надобно учиться всякий день. Крупа вам в этом поможет.

Он молчал долго. Взял горошину, покатал её меж пальцев, глядя в сторону.

— Выучить голову… — проговорил он наконец вполголоса. — Изменить почерк… — Он положил горошину. — В этом есть резон, чёрт бы вас взял.