Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Тогда что вы мне предлагаете, мсье? Сидеть и ждать, покуда он явится к обеду?

— Отнюдь, Лука Осипович. Прозвучит неожиданно… Особенно необычно услышать такое от лекаря, но… Предлагаю вам захворать.

Он поглядел на меня, как на бредящего.

— Простите? — не понял он.

— Захворать. — Я подвинул свечу. — У вас, Лука Осипович, с нынешней ночи воротилась перемежающаяся лихорадка. Старая, привезённая из скитаний, из тех, что дремлют годами и просыпаются от зимы. Хворь эта к другим не пристаёт, тут мы с вами семью барона ничем не напугаем. А лечится она хиной, строгим курсом, недели три или четыре, и лечиться вам надлежит при больнице, под моим глазом, потому что хина требует счёта.

— Что вы такое говорите? — оторопел он. — Нет, я… Я понимаю, к чему вы клоните. Но где вы планируете меня укрывать?

— Комната при лекарской у меня есть. От тифозной пристройки она через двор, ближе я вас не подпущу. Дом будет знать, что вы на излечении. Город будет знать, что учитель хворает. А человек, который ищет француза по гостиным, в больницу, где стоит тиф, не сунется. Он для этого слишком любит себя.

Готье глядел на свечу.

— А дети? Уроки? — вздохнул он.

— Наверстаете. Барону я скажу нынче же утром, он на месяц сыщет вам замену, а вечерами, как окрепнете, станете заниматься по-прежнему. — Я усмехнулся. — И скучать вам не придётся, это я обещаю твёрдо. При больнице лежат французские книги, которых у нас не все читать могут. Дезо нам переведёте или хирургические журналы.

— Да о чём вы… — попытался встрять он.

Но я тут же продолжил свою мысль.

— Познакомитесь с моим коллегой Штоссом. Он боготворит одного француза — Ларрея. Интересный человек, найдёте с ним общий язык. Переводить будете за жалованье, всё по-честному. И наставление к градуснику надобно перекладывать на французский: его станут спрашивать немцы и шведы.

Он молчал долго. Потом провёл ладонью по лицу, сверху вниз, и из-под ладони на меня выглянул уже другой человек. Собранный.

— Больной переводчик при тифозной больнице. — Он покачал головой. — Знаете, мсье, за тринадцать лет я прятался в нескольких домах, и всякий раз это было бегство. Вы первый предложили мне прятаться работой. — Он протянул руку. — Согласен. Но с условием. Ежели он дотянется до дома, до детей… я уеду в тот же час, и вы меня не станете держать.

— Приму. С условием ответным. Прежде чем уехать, вы скажете мне. Как уговаривались.

Мы пожали руки. Я мысленно отметил, что ладонь его была холодна, как у моих обмороженных пациентов.

Сильно же учитель перепугался, и я его понимаю.

Утром я говорил с бароном, и разговор вышел короче, чем я боялся. Слово «лихорадка» Пётр Кузьмич знал по турецкой кампании лично.

— Перемежка? — Он нахмурился. — Знаю её, гадину. У меня в роте от неё двое сгорели, а третий — год трясся. Так чего ж ты стоишь! Лечи! Хиной своей знаменитой и лечи, вон её у тебя цельный завод скоро будет!

— Для того и забираю его к себе, Пётр Кузьмич. Хина счёта требует, по часам.

— Забирай. — Барон стукнул ладонью по подлокотнику. — Митьке с Николенькой я на месяц семинариста найму, пусть зубрят латынь, полезно. А Луке Осипычу скажи… — он посопел, — скажи, чтоб выздоравливал. Привыкли мы к нему.

Дарья Гавриловна собрала болящему такой узел с вареньями, что его несли вдвоём.

К полудню Готье обживал каморку при лекарской. Комнатушка была тесная, тёплая, с одним окном во двор, и он оглядел её с видом человека, которому случалось жить много хуже. А к вечеру произошло то, ради чего я готов был затевать всю эту комедию дважды.

Я привёл к нему Штосса. Со стопкой книг.

— Иван Георгиевич, вот вам живой Ларрей. — Я положил стопку на стол. — В смысле, живой переводчик. Лука Осипович болен, но глаза и голова при нём, а французский у него родной.

Ларрей, правда, пока что книг своих не написал. Свой главный труд он изложит лет через шесть. Но, уверен, эти двое и без того найдут общий язык. Книг тут достаточно. Есть, что переводить.

Штосс поглядел на Готье с тем же недоверием, с каким встречал всякое моё новшество. Потом раскрыл верхний том и ткнул пальцем в абзац, который, судя по захватанной странице, мучил его не первый год.

— Вот. Извольте. Про ампутацию говорится. Тут оборот, я его так и сяк верчу…

Готье пробежал абзац глазами и перевёл с листа, ровно, и я не услышал ни единой запинки.

Штосс выслушал. Сел. Велел читать сначала.

Уходил я под их голоса. Немец спрашивал, француз отвечал, и оба уже забыли про меня начисто.

План мой шёл, как по маслу.

* * *

Утром я отправил Виллие пакет: поимённый счёт служителей с двумя захворавшими, описание заколоченной двери и таблицу перевода моей шкалы в реомюровы градусы, оттиснутую начерно. Ответа я не ждал и не получил. Знал я, что письмо он мне не пришлёт.

Этот человек отвечает делом или молчанием, третьего у него не водится.

А через день грянуло то, чего я ждал и к чему уже привык.

Не первый раз эта беда случилась. Но я точно знал, что в последний. Ведь как раз сегодня я задумал разобраться со своим врагом раз и навсегда.

Мейер, как и всегда, вызвал меня к себе. На столе лежала бумага.

Ну, разумеется, Званцев! Кто же ещё? Он уже этих доносов на целую книгу написал.

Только на этот раз адресат стоял такой, что у меня свело скулы. Враг на этот раз подставил нож прямо к моему горлу.

Лейб-хирургу Виллие. Лично.

«…долгом почитаю донести, что в скорбных листах Мариинской больницы значится ныне болящим некий иностранец Готье, лихорадкою одержимый, коего до сих пор всякий день видели на ногах, за книгами и в добром здравии. Из чего следует, что лекарь Салтыков вносит в казённые листы людей здоровых, и коли так, то какова же цена прочим его листам, ведомостям и счетам, кои он представляет начальству…»

Я дочитал и положил бумагу.

Бил он метко, как никогда прежде. Не в бельё, не в солому. В числа. В единственное, чему верит человек, от которого зависела теперь вся моя работа. Докажи Званцев, что один мой лист лжёт, и все мои листы разом делались мусором. И пари, и счёт служителей, и ковельский список.

Лишусь всего.

— Это копия, — проговорил Мейер устало. — Подлинник он понесёт сам, я так полагаю. Ищет случая передать. Голубчик,