Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Знаю. Оттого и приятно, — улыбнулся я.

Вроде и мелкая победа. Так, обычная партия в шахматы. Но, проклятье, как же долго я пытался его обыграть. Пожалуй, запишу и это в свои достижения.

Готье стал неплохим учителем и для меня. Наблюдая за его игрой, я многое усвоил. И, готов поспорить, знания эти пригодятся мне и в жизни.

Лука Осипович лишь усмехнулся и стал сыпать фигуры в ларец, каждую в своё гнездо. Я рассказал ему, что завтра еду на Миллионную, к Полторацкому, отдавать в набор наставление. Рука его над ларцом на миг остановилась.

— На Миллионную. — Он уложил белую пешку под сукно, на дно. — В книжных и печатных делах нынче половина людей с моей родины. Свежая волна пристроилась вся туда. Переводят, правят, держат корректуру. — Он закрыл ларец. — Я их обхожу стороной, мсье. Старая привычка. Сами знаете.

Больше он ничего не прибавил, и я не стал спрашивать.

Но почему-то в его голосе я услышал тревогу.

* * *

Справка от Балуева пришла ко мне в пятницу, как обещано. Опись от Андрея днём раньше. На торги под Шлиссельбург поехали двое, порознь, люди простые и до меди равнодушные с виду. Оставалось ждать.

А я поехал за Литейный к Шамшеву.

Заказанные мной шины стояли у стены готовой горкой, ошкуренные, лёгкие, один к одному. Порфирий Данилыч обтёр руки о фартук и поздоровался со мной, как здоровался всегда. Одним лишь кивком.

— Мастера на перелудку я вам сыскал, — начал он с дела. — Старик на Охте, лудит котлы и колокольную мелочь. Возьмёт дорого и сделает честно. Пришлю с посыльным, как уговоритесь о дне.

— Спасибо, Порфирий Данилыч. С меня причитается.

— С вас причитается другое, — он поглядел на меня из-под бровей. — Увидел я тут недавно ещё одну вашу трубочку. Стеклянную, ту, что с перехватом, мне показывали. Которая жар меряет и запоминает его.

— И что скажете?

— Скажу, что прикус канала над шариком есть решение хорошее и хитрое. — Он произнёс это медленно, взвешивая каждое слово, как взвешивают товар. — Я бы до него не дошёл, честно вам говорю. Я бы городил что-нибудь другое и потратил бы на это целый год. — Он помедлил. — Хорошая вещь, Михайло Алексеевич. Мастеру от мастера, дороже не хвалят.

От этого человека такие слова стоили годового жалованья. Я с благодарностью кивнул, и мы сговорились о цене за шины. А уже в дверях он окликнул меня.

— Просьба у меня есть к вам. К моему сопернику. Достаньте мне стали пружинной, тонкой, аглицкой. Полосу в палец шириной, а лучше две. У вас в порту знакомство, я знаю, а мне не продадут.

— Достану. А на что вам пружинная сталь?

— Увидите. — В бороде его шевельнулась усмешка. — Скоро увидите, и у меня для вас кое-что будет. Больше не спрашивайте, соперникам вперёд не сказывают.

Всю обратную дорогу я перебирал в уме, что механик может строить на тонкой пружине. И на третьей версте перебор мой упёрся в то, от чего внутри у меня неприятно похолодело.

В лекарском деле пружина испокон служит одному.

Пружинная машинка с ножичками зовётся скарификатором, и назначение у неё единственное. Пускать кровь быстро и много.

Ежели мой добрый соперник надумал облегчить этому веку кровопускание, нас с ним ждала первая настоящая война.

Я запретил себе гадать дальше. Скоро увижу. Он мне помог, и я помогу ему достать эти материалы.

А дальше разберёмся.

* * *

На тринадцатый день утром меня встретили у пристройки бегом.

Бежал Скопин-старший, и по тому, что бежал он молча, я приготовился к худшему. А старик подбежал, схватил меня за рукав и не смог выговорить ни слова. Только тянул за собой.

За рогожей я увидел Ефима. Он сидел, привалившись к стене, худой до прозрачности, с обритой головой в отросшей щетине. Глаза у него были ясные.

— Михайло Алексеич, — голос шёл слабый, тише свечи, — а поесть у вас тут дают? Я бы, кажется, лошадь съел. С подковами.

Я взял его запястье. Пульс был ровный, наполненный — семьдесят восемь ударов. Жар по градуснику стоял тридцать семь и две, и столбик этот я разглядывал дольше, чем требовалось.

Перелом наступил!

Хворь пошла с горы.

— Лошадь погодит, — объявил я на всю пристройку. — Бульон, жидкий, тёплый, по чашке. Нутро у тебя после такой хвори слабое, кормить станем помалу и часто. Через неделю дорастёшь до каши.

— Так точно. Помалу и часто. — Ефим слабо улыбнулся и повёл глазами на отца. — Батюшка, вы бы сели. На вас лица нет.

Старик сел на чурбак, достал платок, шумно высморкался и спрятал лицо в ладони. Плечи его ходили. Я отвернулся и дал ему эту минуту.

Тетрадь я принёс в тот же час, из-под замка. Ефим взял её обеими руками, погладил переплёт и протянул отцу.

— Вот, батюшка. Тут все списки — и дорожные, и здешние. Поглядите, верно ли я цифирь вёл. Вы в этом получше моего понимаете.

— Погляжу. — Скопин-старший принял тетрадь. Полистал, поднёс к глазам, и голос его сел. — Верно ведено. Столбец к столбцу… Я тебя, Ефимка, лучше выучить не смог бы.

К обеду в пристройку явился Тимофей на костылях, торжественный, при чистой рубахе, и объявил мне, что готов отвечать урок. Ефим кивнул ему с подушки, строго, по-учительски. И Тимофей выдал всю азбуку от аза до ижицы, ни разу не сбившись, и на ижице пристройка захлопала — и захлопали даже те, кто хлопать мог одной рукой.

Смеялись у меня в пристройке впервые за две недели. Я стоял у рогожи, слушал этот смех и записывал его про себя в ведомость, в особый столбец, которого нет ни в одной отчётности.

Одно я всё же сказал Ефиму наедине, под конец.

— Впереди у тебя месяц слабости, не забывай. Ложку будешь ронять, ноги будут ватные. Но сил наберёшься. Теперь уж точно. Самое страшное позади.

— Месяц. — Он прикинул что-то в уме. — Выходит, к середине февраля я вам списки догоню. Запишите за мной должок, Михайло Алексеич.

Должок! Ну что тут скажешь? Сын процентщика. Весь в отца.

А вечером того же дня, после работы, я уже с чистой совестью поднимался по лестнице дома на Миллионной со свёртком под мышкой. Наставление к градуснику с переводной таблицей, памятка о ногах при мочеизнурении и чистовик больничных правил. Полторацкий принял свёрток, и повёл меня в залу, где уже стоял ровный разговорный гул.

— А я вас нынче кое с кем сведу, — пообещал он по