Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Камфора. Резкий, чистый дух, от которого Скопин отшатнулся.

— Это что ж, нюхать ему?

— Внутрь, по капле, в вине. Камфора сердце подхлёстывает как кнут усталую лошадь. Средство злое, лишнего нельзя, потому давать буду я и только я. А вы сидите при пульсе и говорите мне, каков он, всякую четверть часа.

Местные лекари ценили камфору как лучшее средство от упадка сил, а в моём веке её очищенный аналог ещё долго кололи на скорой при остановке сердца. Сейчас, когда у горячечного парня пульс падал и проваливался в бездну, эта пахучая смола была единственным доступным способом завести сосуды и заставить сердце сделать ещё хотя бы пару сотен ударов.

Пока старик отмерял воду, я стоял над Ефимом и позволил себе полминуты бесполезной роскоши — злости на календарь.

Сто лет вперёд — и я вылечил бы его за неделю, порошком из аптеки на углу.

Пятьдесят лет вперёд — и была бы игла в вену и солевой раствор капля за каплей, безо всяких ложек.

А у меня был тысяча восемьсот шестой год — ложка, кувшин да камфора, и всё моё превосходство над здешними лекарями сводилось к одному. Я знал, за что драться. Они лечили жар. Я держал сердце и воду.

Ночь мы просидели втроём, я, старик и Никитин, сменяя друг друга у изголовья. Ефим бредил, считал свои подводы, один раз ясно и вежливо попросил у кого-то невидимого чернил. Мы поили его с ложки, поворачивали, считали пульс, и на столике у изголовья рос лист, какого в этой больнице ещё не бывало.

Жар, пульс, сколько выпито, сколько вышло, всё по часам, столбцами.

Первый в этой больнице лист наблюдения за тяжёлым больным. Вёл его процентщик, и вёл так, что любая сестра из моего прошлого прослезилась бы.

Под утро пульс выровнялся и наполнился. Я отнял камфору, посидел ещё час и вышел на воздух, шатаясь.

Дно. Самое дно. День, может два, и станет ясно, куда он с этого дна пойдёт.

* * *

Однако не всё время я проводил в больнице. В один из ближайших вечеров мне надлежало быть у Гагиной, и отсутствовать на её вечере я не мог.

Елена Кирилловна собирала свой салон в пользу больницы, и в её гостиной нынче учреждалось наше попечительство. Съехались дамы, чьи мужья держали пол-Петербурга, два сенатских чина, Балуев с женой, и я в своём лучшем сюртуке. Хоть я чего-то и добился за последние месяцы, но всё же находиться среди такого количества знатных людей мне было непривычно.

И опасно — уж это я знал. Интриги здесь плетут умелее, чем Званцев пишет свои чёртовы доносы.

Сперва всё шло как по маслу. Дамы подписывали лист, суммы стояли изрядные, Гагина дирижировала этим оркестром.

И первая неурядица произошла, когда мы добрались до списка. Там-то наши «инвесторы» и споткнулись.

— Позвольте, а это кто? — Пожилая дама в лиловом присмотрелась к бумаге. — Ознобишина… Фёкла Савельевна. Это не та ли, что торгует на Апраксином?

— Та самая, — сказал я. — Триста аршин холста и двести рублей деньгами.

— Похвально, весьма. — Дама отложила лорнет. — Но, господа, нельзя же нас в одном листе с купчихой… Мы всё-таки учреждаем попечительство, а не гостиный двор. Пусть купечество жертвует, это их долг, но список надобно вести приличный. Дворянские имена особо, а прочие… прочие как-нибудь после.

По гостиной прошёл шелест согласия. И я уже понял, к чему идёт дело. Ознобишину, которая дала больше всех в этой зале, впишут мелко, в хвост, после последней титулярной советницы, приложившей четвертняк.

Пора всё брать в свои руки.

— Дозвольте предложить, — сказал я, покуда злость не съела вежливость. — Есть способ, при котором никому не будет обидно.

— Любопытно, — сказала дама в лиловом, но таким тоном, что мне сразу стало ясно — любопытно ей не будет.

— Мы учреждаем попечительство о больных, — заговорил я. — Больному, когда он пьёт бульон, всё равно, на чьи деньги куплена говядина — на графские или на купеческие. Для него все жертвователи равны, и различает он их только одним. Кто дал больше, тот больше и помог. — Я поглядел на лист. — Вот и станем писать по-больничному. По величине вклада, сверху вниз. Это и счёту полезно, всякий видит, сколько собрано. И жертвователю лестно, есть куда расти.

Секунду стояла тишина. Потом Гагина рассмеялась первой.

— По величине вклада! — Она обмахнулась веером. — Господа, а ведь это преостроумно. Это по-новому. И знаете, что я вам скажу? Это заставит мужей раскошелиться, как не заставила бы никакая проповедь. Никто не пожелает стоять в листе ниже купчихи!

А Гагина хороша. Я и не сомневался, что она поддержит мою затею. Уж кто, если не она. Ведь она сама совсем недавно была в той же ситуации, что и Ознобишина, и боролась за правду вместе с ней, чтобы поставить Красовского на место.

Дама в лиловом открыла рот. Подумала.

— А каков нынче самый большой вклад? — спросила она совсем другим голосом.

— Пятьсот рублей, сударыня. Отставного полковника Бутурлина.

— Гм. — Она напряглась. — Митенька мой на прошлой неделе продал рысака за восемьсот… Впишите меня пока на триста, а там поглядим.

К концу вечера лист потяжелел вдвое, и Ознобишина стояла в нём четвёртой, а не последней. Гагина, провожая меня, шепнула с весёлой злостью:

— За один нынешний вечер вы, господин Салтыков, перессорили между собой пол-Петербурга, потому что теперь всякая из этих дам поедет домой поднимать мужа на подвиг. И знаете что? Такого оживления мой салон не знал уже очень давно.

А потом ко мне подошёл один из сенатских, сухонький старичок, взял под локоть и отвёл к окну.

— Прекрасное начинание, господин Салтыков. Прекрасное. — Он говорил мягко, глядя в залу. — Помогаете отечеству. И это дорогого стоит. Но я тут поглядел проект устава… И не могу не отметить одну ошибку.

— Какую же? — поинтересовался я.

— Вот это — «для лечения воинов, от Аустерлицкого дела пострадавших» — вычеркните.

— Зачем? Мы ведь именно им и помогаем.

— Им, им. — Старичок покивал. — Только, милостивый государь, дела Аустерлицкого, как бы вам сказать… Его ведь не было. То есть было сражение, и было оно, по официальному слову, неудачно для союзников по вине австрийцев. А поражения русского оружия не было, и быть не могло, и бумага, в коей столичное общество собирает деньги на его жертвы, есть бумага… неудобная. Её станут читать не так, как вы писали.

Я хотел спорить. И за те две