15 ножевых - Алексей Викторович Вязовский

— Здравствуйте, Николай Николаевич, — сказал я. Спокойно и без прогиба, этого он не любит.

— Ко мне? — спросил он, уже открыв свою дверь.

— Это Панов, Николай Николаевич, — напомнила секретарша.

— Через минуту зайдете, — бросил он мне. — Виктория, если с кафедры будут звонить, скажите, я к пяти постараюсь освободиться.

Я открыл дипломат. Что-то там мелькнуло такое, когда я рылся. Ага, вот она, упаковка жвачки. «Риглис», мятные. Я с этой заразой завязал, когда пришлось заменить половину зубов на фарфор, все боялся, что мосты отклеятся. И здесь начинать не буду.

— Это вам, Вика, — выдал я секретарше дефицитный презент.

— Спасибо, — ответила она, удивившись.

Только что хамовато пошутил с шоколадкой, и вдруг такой подарок. Но взяла, быстро сбросив пачечку в приоткрывшийся на мгновение ящик стола.

Декан уже ждал. Его пиджак висел на плечиках, и не в шкафу, а прямо на вешалке. А сам профессор Бажанов протирал очки какой-то бархоткой.

— Проходите, Панов, — пригласил он, правой рукой потирая переносицу, а левой, с очками, показывая на стул напротив себя.

Я сел. Не на краешек, как стеснительный первокурсник, но и не развалясь, как хамло. Так, чтобы лопатки только касались спинки стула. Вроде и просто, но тренироваться надо. Помолчали несколько секунд. Мне инициативу проявлять и спрашивать «Чо хотел?» смысла нет. Он позвал, его и слово.

— Так что там случилось, Андрей Николаевич?

Ничего себе, а ведь в бумажку не заглядывал. Зубр!

— Где? — включил я дурачка. Для начала немного полезно.

— В общежитии. С вами, — терпеливо объяснил декан.

Даже бровью не шевельнул. Смотрит вроде доброжелательно.

— В воскресенье, Николай Николаевич, в общежитии случилось небольшое застолье. Ничего такого, начало учебы, — поднял я руки. — Понимаю, что немного не по правилам, но было что было. — Ага, кивнул, просто слушает, не собирается рявкнуть и прервать. — Дело молодое, помните, как у Пушкина в эпиграфе к «Онегину»: «и жить торопится, и чувствовать спешит».

— Это Вяземского стихи, — перебил меня декан.

Сработало. Мужик обожает наше все до офигения.

— Я знаю, — согласился я. — Но эпиграф к месту.

— Пушкина любите? — осторожно, будто рыбак поклевку ведет, спросил он.

— Люблю. Не специалист, конечно, всего наизусть не прочитаю, но многое помню.

— И какое же любимое? — не очень доверчиво поинтересовался он.

Есть легенда, что вот так спалился студент у него на экзамене. Заявил, что прямо фанат поэта, а на просьбу почитать что-то начал про лукоморье и сбился почти сразу. Смешная история. Но я не из таких. У меня внук в гимназии Пушкина учил. И я с ним, как же без деда.

— «Сеятель», наверное, — чуть помолчав, выдал я.

— Ну, давайте, — чуть удивленно и нетерпеливо, будто предвкушая что-то, скомандовал он.

— Свободы сеятель пустынный… — начал я вполне бодро, и он чуть прикрыл глаза и повторял беззвучно за мной, шевеля губами.

А я декламировал первую строфу и отчетливо понимал, что от второй я помню только первую строчку — «Паситесь, мирные народы!». А закончить чтение такого стихотворения посередине, скомкав его фразой «ну и так далее», нельзя. К счастью, Николай Николаевич остановил меня почти на финише, на «но потерял я только время».

— Хватит, Панов, спасибо. Потерял время, да… Только не говорите, что оперу любите, а то я заподозрю вас в корыстном умысле.

— Нет, оперу я не очень. Так, по верхам, Верди, Россини, Пуччини. Но «Волшебную флейту» до конца, боюсь, не высижу. Не говоря уж о Вагнере каком-нибудь.

Был у меня печальный опыт. Жена говорила, что я даже подхрапывать начал.

— Да, так что же было в общежитии? — улыбнувшись, вернулся к теме беседы декан.

— А то, что какая-то… нехорошая личность подсыпала мне тарен, у меня на фоне острого отравления возникло помутнение рассудка, и в итоге я попал в больницу.

— Но сейчас все прошло? А то мне из милиции звонят, интересуются.

— Не все, Николай Николаевич. Теперь мне нужна реабилитация, и довольно длительная.

— То есть в колхоз с младшими курсами не поедете?

— И рад бы, но не смогу, Николай Николаевич, — пожал я плечами.

— Ладно, скажите Виктории, чтобы внесла вас в приказ. Справку?..

— Сдал, — кивнул я вставая.

— Ну идите.

Выходя, я услышал, как он повторил вполголоса:

— Но потерял я только время, благие мысли и труды.

Глава 4

Жизнь решила знакомить с окружением студента быстро и интенсивно. Не успел я выйти на улицу, как, чуть взвигнув от резковатой остановки, возле меня тормознула белая «шестерка».

— Андрюша, привет, куда ты пропал? — выбираясь с водительского сиденья, закричала какая-то красотка.

Что делать? Улыбаюсь от уха до уха и иду навстречу. Похоже, специальные навыки парковки для навороченных тачек имеют давние традиции. Девушка мало того что чуть не заехала на тротуар, так еще и дверцу оставила открытой.

А знакомая у Панова о-го-го. Приметная. Блондинка, высокая, стройная, ноги, что называется, от ушей. И короткое белое платье в тон «шестерке» дает возможность всем желающим нижние конечности оценить во всех подробностях. Ну разве что верхние сантиметров десять скрыты от посторонних взглядов. А уж грудь… весьма выдающаяся, кабы не четверочка. Взор приковывает не меньше, чем ноги. Я заглянул в вырез — пропал на целый день. Потом вылез, перекурил и еще разок нырнул… Эх, хороша молодость!

— Привет, — отвечаю я ей и обнимаю. Ненадолго, в щечку чмокнуть, но столкновение ее бюста с моей грудной клеткой продолжает приводить отдельные части организма в восторг.

Поцелуй в щечку девушка быстро переводит в настоящий. В губы. Ой… Я с трудом отстраняюсь. Иначе все, пропал.

— Ты почему в понедельник теннис пропустил? — Красотка, улыбаясь, поправляет пепельный локон. — Ракетка твоя у меня в машине так и лежит. Без тебя скучно было… — Девушка капризно надула пухлые губки.

Теннис? Я, конечно, знаю такой вид спорта, но не более. Не играл никогда. Надо срочно что-то придумать.

— Слушай, засада такая… — Я попытался соорудить обиду со смущением на лице. — Отравился я тут. Не так чтобы сильно, уже иду на поправку…

Красотка хмурится, трогает мое лицо.

— А ты осунулся. Точно все прошло?

Ага. Любой похудеет на аминазине и больничной еде.

— Конечно. Врачи прописали то, се. Иду на поправку. Но недельку-другую без меня поиграй, лады?

— Хорошо. Но ты помнишь, что в эту субботу мы идем к моим родителям знакомиться?

Вот засада!

— Помню, помню. Слушай, я тут записную книжку посеял. Продиктуй еще разок свой домашний.

— Назубок должен помнить!

Девушка улыбается, возвращается в машину за сумочкой. Там в ней начинает копаться. Как обычно бывает у женщины, ничего не находится, и красотка в раздражении вываливает