Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

скрываешь? — спросила я с надеждой. Не было у меня до этого момента времени, да и основания расспрашивать девочку. И не знала, что кроме того, что бесов видит, есть у нее какие-то еще умения.

— Если нас они не касаются, не слышу. Но ведь любого можно вывести, Анна Львовна. Он потом, думая о тебе, вплетает в мысли и свои настоящие желания.

— А меня? Мои мысли ты читаешь?

— Слышу, когда они меня касаются. Знала, что комнату Луки мне хотела отдать, и в то же время его жалела. Мне одно только не понятно – ты его почему так опекаешь? Он же сильнее тебя, старше, умнее. А ведешь себя с ним, как с мальчишкой больным

У меня вдруг в голове щелкнуло, да так щелкнуло, что я встала перед большой лавкой ростовщика. И когда уже Катерина туда вошла, а за ней следом еще пяток человек, я стояла и думала о своем отношении к бесу.

Ведь и правда, опекала его, умилялась его кривляниями. Это ведь мне не свойственно с мужчинами вовсе! И поняла: это он себя так вел, чтобы мне проще было, или вводил в заблуждение, чтобы с меня побольше взять. Чего? Да тех же прав для себя! Ну, держись, гастарбайтер адов.

Если в себе напрочь закрыть совесть, когда войдешь к ростовщику, то можно одеться неприлично шикарно. А когда Катерина намекнула, что вот этот, с виду совершенно несчастный и нищий плюгавенький мужичонка тот еще рвач, и готов с нас три шкуры содрать, я без раздумий согласилась использовать Катюшино умение. Жаль Луки не было. Хорошо бы внушить ростовщику немного страха божьего.

Мутоновая шубка для моей девчонки и каракулевая для меня обошлись недешево, но вид имели настолько пристойный, что я не стала долго торговаться.

— Неужели он с нами жить не будет? В свою эту квартиру переедет, мундир нацепит и забудет нас? — спросила Катерина, когда мы, уже утепленные уселись в свою личную карету. Что ни говори, а удобства это добавляло. Борис – наш кучер, даже ноги нам накрывал, когда усаживал. Хозяйки, знаете ли. Упаси Бог, заболеют!

— Катя, ты же сама его на дух не выносила! Помнишь, как ты из-за комнаты на него шипела? Как называла «хвостатым недоразумением»?

Катерина фыркнула и отвернулась к окну, разглядывая проплывающие мимо дома.

— Ну это же как игра была. Вроде как со старшим братом ругаться. На самом деле, я ведь лучше него никого не знаю. Кто меня еще за косички дергать будет и правду в глаза говорить, когда я вредничаю? Без него в доме станет слишком по-человечески. Скучно.

— Не бойся, — я погладила её по руке. — Лука докричался до меня из самого Предела не для того, чтобы теперь играть в благородного холостяка. Он завязан на меня сильнее, чем прежде. Хотя теперь он называет себя демоном, я всё еще чувствую нашу связь. Это не разорвать.

Катя облегченно выдохнула, но тут же нахмурилась:

— Демон Это значит, он теперь еще вреднее станет? И аппетиты у него вырастут?

— Сказал, что людей без моего разрешения есть не будет, — я грустно усмехнулась. Повезло ему с местом работы – там грехов, хоть в бочки соли.

Когда мы входили в подъезд нашего петербургского доходного дома, две дамы в необъятных капорах синхронно замолчали. На нас уставились четыре глаза, в которых неодобрения было больше, чем уксуса в дешевом трактире. Катя, шедшая за мной, вдруг хихикнула и дернула плечиком.

— Думают, барыня, что ты их мужей сманивать приехала, — шепнула она, когда мы миновали лестничный пролет. — Вон как косятся. Прямо как на мою матушку покойную в лучшие её годы. О ней ведь тоже всякое шептали, мол, телом зарабатывала, да не абы как, а с огоньком. Я замерла на ступеньках, сурово глянув на девочку.

— Катя, прошу тебя, оставь это. Не стоит так о матери, даже если... даже если всё так и было. Не суди её.

— Да я и не сужу, Анна Львовна, — Катя пожала плечами с такой философичностью, что мне стало не по себе. — Её жизнь — её дело. Кому-то грехи в тягость, а кому-то в приданое. Я просто говорю: рожи у них скучные, вот они и злятся.

Дома было прохладно. Мы сварили кофе, аромат которого немного разогнал холод зимнего дня. Я только успела отхлебнуть обжигающую жидкость из тонкой чашки, как по позвоночнику пробежала знакомая искра. Воздух в прихожей будто уплотнился.

— Приехал, — выдохнула я, глядя на Катю. Дверь отворилась. В квартиру вошел Алексей Петрович Добролюбов, старший следователь Его Императорского Величества жандармского управления. Шинель сидела на нем безупречно, аристократическая бледность в холодном свете дня казалась фарфоровой. Он небрежно бросил фуражку на комод и, даже не снимая перчаток, обвел нас насмешливым взглядом.

— Весь Петербург обсуждает падение курса рубля, а мои дамы, судя по запаху, решили вложиться в стратегический запас нафталина? — Лука скривил губы в своей фирменной ухмылке. — Анна Львовна, ну каракуль? Серьезно? Соболь так и просился к твоим глазам, а ты выбрала шкуру унылого барашка. Экономишь на имидже будущей королевы – воина, огнедышащего дракона, линчующего нечисть?

Катерина надулась, а я почувствовала, как рука сама тянется к тяжелому подсвечнику. Видеть в привычном, добром лице Алексея Петровича эту бесовскую спесь было невыносимо.

— Если ты сейчас же не прекратишь паясничать, — процедила я, — этот «барашек» станет последним, что ты увидишь в этом теле.

Он расхохотался — легко, беззаботно, и в этом смехе было столько жизни, сколько настоящий Добролюбов не выказывал за годы службы.

— О, я вижу, настрой у вас боевой. Хотите меня побить? Позвольте, я сам этим займусь, — он театрально замахнулся рукой на самого себя, — но боюсь, Управление не оценит фингалов под глазами у своего ценного сотрудника.

Минут через десять, когда Катя ушла на кухню разбирать закупки, мы присели в гостиной.

— Послушай меня, — я вцепилась в рукав его мундира. — Ты теперь в Управлении. Ты лицо власти. Пожалуйста, не делай ничего, что привлечет к тебе внимание. Глеб Иванович и так на нервах. Если ты начнешь ходить сквозь стены на глазах у писарей или заставишь чернильницы летать...

Лука перехватил мою, изображающую его полеты руку. Его ладонь была теплой, человеческой, но хватка — стальной. Янтарный огонек в голубых глазах вспыхнул и погас.

— Анна Львовна,