Передел мира - Роман Смирнов

пядь за пядью, выторговывая себе то одно, то другое смягчение, то оговорку в протоколе, то встречный знак уважения, и Молотов уступал в мелочах охотно, потому что мелочи его не заботили, а держался в одном: место. Место — Москва. И под конец, когда все второстепенные раны были американцу перевязаны, он это место отдал.

— Хорошо, — сказал Хэлл наконец, и в слове этом была вся усталость долгого дня. — Пусть будет Москва. Я доложу президенту. Полагаю… полагаю, он не станет возражать.

Молотов кивнул — коротко, без торжества, как кивают, приняв должное. Но внутри, под сухой своей непроницаемостью, он знал цену этой минуте. Отдать можно было многое; выторговать место финала у себя дома, заставить первого человека Америки самого приехать в Москву — это была не мелочь. Это было полдела. Кто принимает — тот хозяин; кто едет — тот проситель, как бы ни обставляли это равенством. Он продавил Москву. Остальное довершат вожди, но довершат — на нашем поле.

Ничего не подписали в тот день, да и не должны были: подписи будут в Москве, на большом столе, когда сойдутся вожди. Здесь лишь сложили костяк, набросали вчерне, кто что берёт и кто чем платит. Германия и восток — за Советским Союзом. Запад и тихоокеанские руки — за Америкой. Италия со своей добычей под советской защитой, заноза в западном боку. И место последнего слова — Москва. Немного бумаги и много несказанного, но костяк стоял, и все за столом это чувствовали.

Расходились устало, как расходятся после тяжёлой работы. Хэлл пожал Молотову руку сухо и коротко.

— Трудно с вами договариваться, господин Молотов, — сказал он без злобы, скорее с усталым уважением.

— Так ведь и дело трудное, — отозвался Молотов. — Лёгкие дела до нашего стола не доходят, их решают пониже. А сюда приносят только то, что до крови жаль отдать. Оттого и трудно.

Он вышел на террасу отеля. Смеркалось; озеро внизу лежало тёмное и гладкое, горы за ним синели, и во всём этом чистом, богатом, непричастном к чужому горю пейзаже было то же равнодушие, каким встретил их этот нейтральный край: равнодушие сытого к голодному, целого к искалеченному. Но Молотов глядел на него недолго и без грусти: он вообще был не из тех, кто грустит на видах. Он думал о деле.

Подошёл Вышинский, стал рядом.

— Ну как, Вячеслав Михайлович? Довольны?

— Довольны будем, когда подпишут, — сказал Молотов. — А пока сделали, что могли, и, пожалуй, больше, чем я ждал. Своё удержали. Чужого, ненужного, не взяли. За друга постояли. А главное — стол будет наш. В Москве. Пусть едут к нам. Это, Андрей Януарьевич, стоит иных провинций.

Он помолчал и прибавил, уже поворачиваясь идти:

— Немцу когда-то казалось, что он посадит нас за стол на своих условиях. Вон как обернулось. Теперь мы сажаем. Пойдёмте, надо писать вождю. Обрадуется.

И пошёл в дом, писать в Москву, что стол сложился, что американец тяжёл, но сговорчив, что Германия и восток за нами твёрдо, Италию отстояли, за запад с них взяли тихоокеанский нейтралитет, а последний стол будет дома, в Москве, куда американец приедет сам. Оставалось малое и самое главное: чтобы вожди довершили начатое. Но это уже была не бернская игра теней и не швейцарский торг министров. Это была Москва.

Глава 4

Москва

Президента Соединённых Штатов встречали на аэродроме под Москвой в ясный, ветреный майский день, и всё было обставлено так, чтобы гость с первой минуты почувствовал: он приехал к силе.

Почётный караул стоял безупречно: рослый, литой, неподвижный, как отлитый из одного металла. Оркестр играл оба гимна, и чужой играл так же чисто и мощно, как свой, потому что даже в музыке не должно было быть ни тени небрежения: гостя чтили ровно настолько, чтобы он ни к чему не мог придраться, и ни на волос больше, чтобы не подумал, будто перед ним заискивают. Всё было выверено до сантиметра --- длина ковровой дорожки, число знамён, ранг встречающих, --- и за этой безупречностью протокола стоял тот же расчёт, что стоял за всем, что делалось в эти дни: показать, не говоря ни слова, кто здесь хозяин.

Президент сошёл с трапа сам. Невысокий, суховатый человек в очках, из тех, кого не запоминают с первого раза. В кресле своём он сидел второй год, попал в него не по выбору народа, а по случаю смерти предшественника, и половина света ещё не знала его в лицо. Он ехал через полмира к человеку, которого имел все причины опасаться, ехал, потому что так было надо, потому что дело, ради которого ехал, было важнее и его самого, и всего, что о нём подумают дома.

Волков ждал его не на аэродроме --- на аэродроме гостя встречал Молотов, а в Кремле, и это тоже был расчёт: не хозяин едет к гостю, а гостя привозят к хозяину. Но когда президента ввели в зал, Волков пошёл ему навстречу через всю его длину --- быстро, радушно, с широко разведёнными руками, и в этом тоже был расчёт, обратный первому: показавши силу, показать и великодушие, потому что сильный, который ещё и любезен, страшнее сильного, который груб.

--- Господин президент, --- сказал он тепло, пожимая обеими руками сухую крепкую ладонь. --- Как я рад, что вы всё же приехали. И как мне совестно, что мы вытащили вас в такую даль. Но, поверьте, дело того стоит. Мы с вами сегодня делаем такое, за что нам с вами внуки скажут спасибо. Или проклянут. Это уж как сумеем.

Гость поглядел на него --- долгим, изучающим взглядом человека, который тоже всю жизнь читал людей и знал им цену, и усмехнулся.

--- За тем и ехал, маршал, --- сказал он. --- Проклятий на нашем веку хватало. Хочется хоть раз сделать что-то, за что спасибо.

И оба они, обменявшись этой первой любезностью, поняли друг о друге главное: что перед каждым --- не простак, а равный, и что лёгкого разговора не будет.

Говорили сначала наедине, только они двое и переводчики, потому что есть вещи, которые двое первых людей должны сказать друг другу без свидетелей, прежде чем начнётся церемония с бумагами.

Сидели у окна, за которым лежала весенняя Москва --- та самая, до которой немец так и не добрался, как ни рвался, о которой год за годом мечтал на своих