Передел мира - Роман Смирнов

Даллес засмеялся — коротко, сухо, с искренним, кажется, удовольствием.

— За стеной всегда кто-то записывает, господин Вышинский. Это Берн. Здесь стены и живут тем, что записывают. Но вы не беспокойтесь: то, что мы с вами сегодня наговорили, записывать, в сущности, незачем. Мы ведь ни о чём не условились. Мы только… познакомились.

— Только познакомились, — подтвердил Вышинский.

И это была чистая правда. Они не подписали ничего, не уступили ничего, не решили ничего. Но оба увозили с собой то, зачем приехали: знание. Теперь каждый знал, чего хочет другой, где у другого твёрдо, а где мягко, и по какой линии пройдёт между ними будущий торг, когда сойдутся уже не эмиссары, а министры — те, кому доверено торговать по-настоящему и ставить подписи. Линия эта была прочерчена сегодня — не на бумаге, а в воздухе, но прочерчена ясно. По Германии. По восточному краю Европы. По всему, что лежало между двумя силами, вышедшими из одной войны врагами прежде, чем успели побыть союзниками.

Прощались учтиво, с той усиленной любезностью, за которой у людей их ремесла прячется холодок.

— Передайте мои наилучшие пожелания господину Молотову, — сказал Даллес, подавая руку.

— Непременно передам, — ответил Вышинский. — Как и вы, полагаю, — вашему руководству.

— Непременно.

Вышел Вышинский в тот же безупречный, чистый, равнодушный Берн, из которого приехал. Так же ходили трамваи, так же лежали в витринах часы, так же гуляли сытые люди над зелёной рекой, и ничто в этом благополучном городе не переменилось оттого, что в тихом доме над рекой двое немолодых людей только что нащупали границу, по которой предстояло на полвека расколоться миру.

Он сел в машину, откинулся на сиденье и, глядя на проплывающие мимо чистенькие фасады, подумал коротко и трезво, без всякого чувства: сговорчивы, но тверды. В Германию лезут, но, поняв, что не пустят, отступают без крика. За морем своё возьмут и чужого пока не тронут. Опасный противник — умный, терпеливый, считающий. Такой не полезет на рожон, но и своего не упустит.

Он достанет из портфеля бумагу и напишет всё это Молотову ясно и коротко, как привык. А Молотов доложит выше, и там, наверху, прочтут и решат, с чем ехать на большой стол. А большой стол будет уже скоро. И будет он не здесь, в тесной комнате над рекой, где можно ни о чём не условиться, а на виду, за настоящим столом, где придётся условиться о многом, — но всё на той же нейтральной, ничьей земле, потому что иной земли для такого дела и не сыщешь: не в занятой же Германии его сажать и не у вчерашнего противника. Сюда, в тихую сытую Швейцарию, и съедутся министры держав — торговать лицом к лицу, вязать узлы и ставить подписи. Сами вожди в такую даль не поедут: они дождутся своего в столицах и скажут последнее слово оттуда. А здесь будут те, кому это по должности, — Молотов и его американский собрат, и с ними прочие, у кого свой интерес в общем дележе.

Но это будет после. А пока — трамваи, часы, зелёная река и великий раздел, начатый сегодня двумя вежливыми людьми за чашкой остывшего кофе.

Глава 3

Большой стол

Съезжались на этот раз не таясь. То, что в Берне делалось по частным домам, за спущенными шторами, теперь вышло на свет и обрело вес: не эмиссары с глазу на глаз, а делегации, с бумагами, с советниками, с охраной, с той неспешной значительностью, какую придаёт всякому делу присутствие людей, чьи подписи чего-то стоят. Местом опять выбрали Швейцарию, не от любви к ней, а от невозможности иного: воюющая земля для такого не годилась, занятая тем более, а к побеждённым или к вышедшим из войны ехать было и невместно, и небезопасно. Оставался нейтрал, чистый и равнодушный, у которого одно достоинство — что он ничей, и потому на его земле никто не хозяин и никто не гость, все равны перед его безразличием.

Молотов приехал последним из главных, так было заведено, и так было правильно: тот, кого ждут, весомее того, кто ждёт. Он вышел из машины, поправил пенсне, оглядел белый фасад отеля, реквизированного целиком под переговоры, озеро за ним, горы за озером, и по лицу его, сухому и непроницаемому, нельзя было прочесть ничего, кроме того, что человек приехал работать.

В вестибюле его встретил Вышинский, приехавший раньше, обжившийся, знающий уже здесь все ходы и всех людей.

— Ну? — спросил Молотов негромко, когда они отошли к окну. — Каковы?

— Таковы, как я писал, Вячеслав Михайлович, — так же тихо ответил Вышинский. — Хэлл сух, осторожен, лишнего не скажет, но и глупости не сделает. За ним Даллес — вот этот поживее, этот будет искать щели. В Германию полезут непременно, это у них главное. Италию щупали уже, при мне, — понимают, что она нам не чужая, и это их злит.

— Пусть злит, — сказал Молотов. — Чиано здесь?

— Здесь. Держится хорошо. Понимает, что ему выпало, и, кажется, доволен собой сверх меры. Как бы не переиграл от радости.

— Приглядим, — сказал Молотов. — Ну, пойдём. Нехорошо заставлять ждать. Пусть думают, что мы вежливые.

Сели за длинный стол в зале с высокими окнами, за которыми стыло чужое равнодушное озеро.

Расселись значаще, как всегда рассаживаются на таких встречах, где место за столом само по себе — уже заявление. Советская сторона с одного края, американская с другого, лицом к лицу, а сбоку, на стороне не столь почётной, но и не последней, — итальянцы во главе с Чиано, которого американцы поначалу словно и не желали замечать, будто недоумевая, что он вообще тут делает, а потом всё же приняли как данность, потому что не замечать сидящего за столом человека можно недолго.

Начал Хэлл — ровно, суховато, с той обкатанной вежливостью, за которой не прочтёшь ничего лишнего. Он говорил о том, что народы устали от войны, что настало время положить прочное основание миру, что великие державы несут за этот мир особую ответственность. Молотов слушал, чуть склонив голову, и отвечал так же ровно, так же обкатанно, и первые полчаса ушли на этот обмен гладкими, ничего не значащими словами, которыми, как разминкой, начинается всякий серьёзный торг.

А потом перешли к делу, и гладкость сошла.

— Германия, — сказал Хэлл, и от