Передел мира - Роман Смирнов

Помолчали. Это была первая настоящая сшибка, короткая, вежливая, без единого резкого слова. Ни один не уступил ни пяди, и настоящий торг был ещё впереди, а сейчас они лишь нащупали, где проходит между ними главная линия. Она проходила по Германии. Американец хотел просунуть туда хотя бы палец. Русский не давал ему и ногтя.

Дальше говорили о другом, и по тому, как ловко Даллес отступил от Германии, не настаивая, не портя отношений, Вышинский оценил его ещё выше: умный человек, знает, когда не давить.

Заговорили о том, что бесспорно, где делить было проще. Признали, как о само собой разумеющемся, что запад есть забота Америки. Франция, которую американцы отбивали у немца своей кровью, острова, которые они прибрали ещё раньше по своим тёмным сделкам с Берлином, — обо всём этом Даллес говорил как о решённом, и Вышинский не спорил, потому что и в Москве это считали решённым: пусть берёт, что за морем, это его, там нам не нужно и не удержать.

— Стало быть, — подытожил Даллес, — на западе у нас с вами разногласий, кажется, нет.

— На западе — нет, — согласился Вышинский, и оба они мысленно отметили это «на западе», за которым молчаливо стояло: а вот дальше, восточнее, разногласия есть, и немалые, и о них-то весь разговор.

— Хотя, — Даллес не спешил переходить к востоку, задержался, покачивая в пальцах остывшую трубку, — на западе есть один… любопытный случай. Италия. — Он произнёс это имя мягко, будто пробуя на вкус, и поднял на Вышинского внимательные глаза. — Странная нынче Италия. Из войны вышла первой, ловко, ничего не потеряв, а вроде бы даже приобретя. И держится, я замечаю, на удивление уверенно для страны, которая, казалось бы, должна тише воды сидеть после того, на чьей стороне воевала. Уверенно держится — и, я бы сказал, всё поглядывает в вашу сторону, господин Вышинский. С чего бы это?

Вот куда он клонит, подумал Вышинский. Умён. Учуял, откуда у итальянца эта уверенность, и хочет знать наверное: в кармане она у нас или сама по себе. Хочет понять, одна ли перед ним сила за столом или уже две.

— Италия — суверенная держава, господин Даллес, — ответил он ровно. — Вышла из войны по своей воле, распоряжается собой сама. Куда ей поглядывать — её дело. С нами она в добрых отношениях, это правда, мы этого не скрываем и скрывать не намерены. Но чтобы она была нам подначальна — нет, увольте. Италия сама по себе. Просто она, в отличие от иных, помнит добро и умеет ценить того, кто в трудный час не стал ей ломать шею, а протянул руку. Вот и вся загадка.

— Сама по себе, — повторил Даллес задумчиво, и по лицу его было видно, что он не поверил ни на грош, и что именно это неверие его и заботит. Одна свободная, никому не подчинённая держава в Европе, глядящая на Москву, — это была та самая заноза, тот непорядок в стройной картине западного единства, которого он не любил и предвидеть которого не мог. — Что ж. Пусть сама по себе. Учтём и это.

И оба они поняли, что и про Италию сказано теперь всё, что нужно: американец узнал, что Италия — не советский вассал, которого можно списать, а самостоятельный игрок, и оттого опаснее для него; а русский дал понять ровно столько, чтобы американец это понял, и ни граном больше.

— А восточнее? — спросил Даллес, будто услышав его мысль, возвращаясь к главному.

— А восточнее, — сказал Вышинский, — начинается то, что несомненно наше. И об этом, господин Даллес, я думаю, спорить бессмысленно — как бессмысленно спорить о том, чей дом, когда в нём уже живут. Восточная Европа освобождена нами. Народы её сами выбирают теперь свой путь, и путь этот, так уж вышло, ведёт их к дружбе с Советским Союзом. Мы этому не препятствуем. Мы этому, напротив, рады.

Даллес слегка улыбнулся — тонко, понимающе, как улыбаются игроки, когда партнёр объявляет заведомую условность, которую оба принимают за правила.

— «Сами выбирают», — повторил он мягко. — Разумеется. Народы всегда выбирают сами — то, что им предлагают выбрать. Это старая формула, господин Вышинский, ей пользовались до вас и будут пользоваться после. Я не стану делать вид, будто верю в неё. Но я не стану и оспаривать её вслух — пока она вас устраивает и пока вы держите её в известных пределах.

— В каких же пределах? — спросил Вышинский, чуть подавшись вперёд.

— В разумных, — сказал Даллес. — Берите то, что уже держите. Но не тянитесь дальше, туда, где начинается наше. И тогда мир простоит долго. А потянетесь — и он треснет, и трещина эта, поверьте, обойдётся дорого обеим сторонам.

Вот и он показал зубы, подумал Вышинский почти с удовлетворением. Значит, и у них есть своя черта, и они её обозначили. Что ж, это честно. Это по-деловому.

— Мы не жадны, господин Даллес, — сказал он вслух. — Мы не тянемся за тем, что не сможем удержать, и не берём того, что нам без надобности. В этом вы можете быть покойны. Но и того, что наше, что оплачено нашей кровью и занято нашими руками, — не отдадим. Ни пяди. И это, я думаю, тоже честно.

— Это честно, — согласился Даллес.

И оба они, произнеся это, поняли, что вот теперь-то и сказано главное — не в цифрах, не в границах, а в самом тоне: две силы обозначили друг другу, что каждая берёт своё и в чужое не лезет, но и своего не отдаёт, и что мир между ними будет не дружбой, а вооружённым, настороженным разделом, где каждый стережёт свою половину и косится на чужую.

Под конец, когда главное было прощупано и обоим стало ясно, что дальше идти сегодня некуда — дальше решать должны те, кто выше, — разговор снова обмяк, вернулся к любезностям.

Даллес разлил по чашкам остывший кофе, принесённый прежде безмолвным слугою, и, размешивая сахар, сказал будто между прочим:

— А хорошее место Берн. Тихое. Здесь удобно думать. — Он поднял глаза. — И удобно встречаться людям, которым в других местах встречаться неловко.

— Удобное, — согласился Вышинский. — Только слишком уж тихое на мой вкус. В такой тишине поневоле начинаешь слышать, как за стеной кто-то записывает