"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Купец развёл руками.

— Он всегда так говорил.

— В этот раз он не говорил. Он написал. — Ремизов положил на стол лист. — Вот отсрочка, ваша копия у вас в конторе, я её сегодня изъял. Внизу его рукой приписано: «Последняя. При неуплате к первому числу — ревизия». Первого вы не уплатили. В ночь на второе Никифор Сиплов повесил мешок в трубу. Третьего Мошнин подписал бумагу о ревизии.

Зыков молчал.

— Четвёртого из дома послали в артель за трубочистом. Староста отправил Сиплова — а Сиплов вернулся и сказал, что работу отменили. Он и был тот, кто её отменил.

— Это его слова против моих.

— Это его слова, слова старосты Плахова, слова вашего приказчика Митрофана Хромова, который вчера вечером всё подтвердил, — сказал Ремизов, — и мешок с тремя кирпичами, снятый мною с вашего... простите, с мошнинского дымохода при двух свидетелях и внесённый в опись.

— Мешок из-под соли, — вдруг сказал Кулага от печи. — Клеймо соляного ряда на боку. Я и не сразу заметил.

Зыков посмотрел на него, потом на Ремизова, и в лице у него что-то поехало — приветливость стекла, как стекает штукатурка, и под ней оказался человек, который очень устал считать.

— Я его не трогал, — сказал он хрипло. — Вы поймите. Я его пальцем не тронул. Я хотел, чтоб дом был холодный. Чтоб он расхворался. Он расхворается, сляжет, ревизию отложат до весны, а к весне я бы вывернулся, я всегда выворачивался...

— Вы знали, что в доме дымник.

Зыков поднял голову.

— В каждом втором доме дымник, — сказал он. — И ни одного случая. Ни одного за всю жизнь! Кто ж знал, что оно так бывает.

— Никифор Сиплов знал, — сказал Ремизов. — Потому и просил снять мешок через неделю. А неделя прошла девятого числа.

Купец закрыл лицо руками.

Ремизов встал, подошёл к окну и стоял, глядя вниз на Приказную, где зажигали гильдейские фонари.

Он получил своего человека, свою улику и своё признание, и до срока, назначенного наместником, оставалось ещё три часа.

И ни одной из этих трёх вещей нельзя было написать в деле так, как всё было на самом деле.

— Андрей Ильич, — сказал Кулага за спиной. — Вам ведь ещё бумагу писать.

— Знаю.

— И вы уже решили, что в ней будет.

— Решил.

Подьячий выбил трубку о ладонь.

— Тогда я вам вот что скажу, покуда мы одни. Я тридцать лет пишу бумаги, в которых правды ровно столько, сколько её примут. И ни разу мне за это не было стыдно, потому что я в них ничего не выдумывал — я только не дописывал. — Он поднял глаза. — Вы сегодня будете не дописывать или всё-таки выдумывать?

Ремизов долго не отвечал.

— Не дописывать, — сказал он.

— Ну и слава богу, — сказал Кулага. — А то я уж думал, вы у нас честный.

Глава 5

Прислугу отпустили в девять утра.

Степанида расплакалась и полезла обниматься, Марфа Лукинична сухо поклонилась и спросила, кто теперь будет платить жалованье, дворник Ерофей сказал «виноват» и пошёл домой. Прошка вышел последним, остановился на крыльце управы и долго стоял, глядя на улицу, как человек, который не вполне уверен, что улица настоящая.

— Ваше высокородие.

— Что?

— Меня выгонят, — сказал Прошка. — Из дому. Хозяйка приедет, узнает, что я в дровянике, и выгонит.

— Скажи ей, что тебя держали в управе трое суток и отпустили за непричастностью, — сказал Ремизов. — Про дровяник в деле ничего нет.

Лакей посмотрел на него.

— Как нет?

— Так. Нет.

Прошка постоял ещё немного, потом вдруг поклонился в пояс, неловко, как кланяются люди, которых этому не учили, и побежал вниз по Приказной.

Фомич наблюдал за этим из дверей.

— Всё одно бы сознался, — сказал он без злобы. — Вот попомните моё слово, ваше высокородие: годика через два его на чём-нибудь возьмут, и он сознается. Такая уж порода.

— Кондратий Фомич, у вас в участке сколько дел за прошлый год?

— Сорок одно.

— И сколько из них закрыто признанием?

— Так все, — сказал квартальный и осёкся.

Он постоял, шевеля губами, что-то посчитал про себя и ушёл, не попрощавшись, и Ремизов подумал, что это, пожалуй, первый настоящий успех за три недели.

Наместник читал доклад дважды.

— «Смерть последовала от переохлаждения», — прочёл он вслух с недоверием. — В доме?

— В нетопленой комнате, — сказал Ремизов. — Дымоход был умышленно перекрыт с крыши. Восемь суток печь не топили. Комната выстыла, покойный был нездоров и стар, ночью температура упала.

— И этого довольно, чтобы человек умер?

— Городской лекарь Штоф подтвердил письменно, что при таких обстоятельствах написал бы «от стужи», не задумываясь.

Тучков-Заречный посмотрел на подпись Штофа, потом на опись, где значились мешок, три кирпича и полтора аршина витой проволоки.

— А голуби? — спросил он с надеждой.

— Голуби, ваше сиятельство, оказались человеком по имени Никифор Сиплов.

Наместник дочитал до конца, отложил лист и вдруг сделался деловит.

— Купец Зыков, — сказал он. — Соляной откуп. Одиннадцать тысяч недоимки, восемь отсрочек и подписанная ревизия. — Он потёр ладони. — Андрей Ильич, вы понимаете, что вы мне принесли? Мне полгода не давали тронуть соляной ряд. А тут — умысел, порча имущества и смерть государева чиновника. Ревизия пойдёт завтра же.

— Мне бы хотелось, чтобы в приговоре стояла смерть.

— Это уж как суд решит. — Наместник помолчал и посмотрел на него другим, более внимательным взглядом. — Скажите, а зачем вы всё-таки лазили на крышу сами? У вас городовые есть.

— Городовой не знал бы, что искать.

— А вы знали?

— Нет, — сказал Ремизов. — Я знал, где не искал никто.

Тучков-Заречный побарабанил пальцами по столу.

— Вас будут пересказывать, — сказал он наконец. — В городе. Уже пересказывают. Начальник сыска на крыше, с верёвкой, при бабах и мальчишках. — Он вздохнул. — Я, признаться, рассчитывал на другое. Я рассчитывал, что вы окажетесь смешным. Тогда бы с вами было проще.

Дело писали до вечера.

Гринька выводил набело, высунув язык, а Ремизов диктовал