"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— И что с ними стало?

— А их Аверьян Кузьмич обратно в казну и записали, — сказал староста. — Как найденное.

Балахнин смотрел на старосту с выражением человека, слушающего очень длинный и очень скучный рассказ.

— Записал, — подтвердил он. — А как же.

— Дела нет, — сказал Кулага.

Он сидел в управе у печи, и, в отличие от обычного, глаз не закрывал.

— Как — нет?

— А так. — Подьячий развёл руками. — Убит нелюдь второго разряда. Тихомир Спиридонович Кулага, тридцать один год службы, докладывает вам, Андрей Ильич: статьи такой нет. За человека — душегубство, каторга. За скотину — потрава, штраф по цене. А за чудь ничего.

— Совсем ничего?

— Есть «убыток артели», — сказал Кулага. — Если чудь при хозяйстве состояла и приносила доход. Тогда виновный платит хозяйству. По омутнику, я думаю, рублей восемьдесят выйдет. Хорошая корова стоит сорок.

Гринька, писавший в углу, перестал писать.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Двадцать два года и трое детей.

— Я знаю, — сказал подьячий. — Я вам не своё говорю. Я вам говорю, что в законе.

Наместник был краток.

— Восемьдесят рублей, — сказал он, дочитав рапорт. — Андрей Ильич, вы понимаете, что мне неудобно вас об этом просить, и всё-таки я прошу. Закройте.

— На каком основании?

— На том, что дела нет, а есть убыток артели. Пусть артель подаёт иск в управу благочиния, там всё и сочтут. — Тучков-Заречный положил рапорт. — У меня ревизия соляного ряда, у меня Зыков под судом, у меня в столице читают мои донесения и впервые за четыре года читают их с интересом. И тут вы приносите мне мёртвого омутника.

— В него ударили. Штоф написал заключение.

— Ударили. — Наместник поморщился. — Ваше высокородие, на пристани каждый день кого-нибудь бьют. Пристань, артель, крючники. Подрались, толкнули, он ушёл на лёд, там ему стало худо, и он лёг.

— Он не мог уйти на лёд.

— Отчего же?

Ремизов помолчал.

— Пока не знаю, — сказал он. — Знаю, что не мог.

Тучков-Заречный посмотрел на него долгим взглядом.

— Вот за это, — сказал он, — вас в городе и не любят. Вы приходите и говорите: пока не знаю, но не мог. А человеку нужно, чтобы ему сказали: мог. И тогда он идёт спать.

— Омутник, — сказал Кулага, пока они шли от наместника. — Раз уж вы всё равно спросите, я лучше сам расскажу, чем вы опять из росписи вычитаете и меня стыдить будете.

— Рассказывайте.

— Речная чудь. Живут при омутах и под мостами, дышат и водой и воздухом, кормятся рыбой. Безвредные совершенно, оттого второй разряд, а не третий: второй — это который при людях работает и жалованье получает. — Подьячий загибал пальцы. — Силы в воде большой, на берегу как все, на морозе вялые. Живут долго. Утопающего вытаскивают всегда, даже если тот им не нравится, — не могут иначе, у них это как у кошки на мышь.

— Оттого их пристани и держат.

— Оттого и держат, — кивнул Кулага. — И ещё оттого, что днище смотрят и цепь проверяют. Хорошая пристань без омутника — как хороший дом без дымника.

Ремизов усмехнулся.

— У вас всё как дом без дымника.

— А что вы хотите, я старый. — Кулага поправил шарф. — Одного не пойму, Андрей Ильич. Вы за дымника вступились, я понял: он голодный был и не виноватый. А тут за кого вступаться? Тут его самого убили.

— Вот за него и вступаться.

— Так ведь нету статьи.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Три недели назад вы мне объяснили, что в этом городе не считают жильцом того, кто в доме живёт. Теперь вы объясняете, что не считают убитым того, кого убили. Вы не находите, что у вас тут слишком многих не считают?

Подьячий шёл молча полквартала.

— Нахожу, — сказал он наконец. — С позавчерашнего дня нахожу.

Штоф встретил его словами:

— Не от холода.

— От чего?

— От удара. — Лекарь вытер руки. — Один, в затылок, тяжёлым и плоским. Ни ножа, ни кулака: кулаком так не выйдет. Я бы сказал — доска или полоса. Умер быстро.

— Когда?

— Между полуночью и тремя. — Штоф помолчал. — И вот что, Андрей Ильич. Я его смотрел два часа. Он мне интересен.

— Чем?

— Тем, что у него под кожей на боках складки, которых у нас нет, и они после смерти сомкнулись. Он дышал водой. — Лекарь сел, вытянув длинные ноги. — Я двадцать шесть лет в этом городе и ни разу не смотрел омутника. Их не приносят. Они, когда умирают, уходят в воду, и всё. Этого принесли, потому что он лежал на льду. Я хочу написать об этом в Гильдию.

— Напишите.

— Не примут, — сказал Штоф. — Я уже пробовал. Двенадцать лет назад.

Вечером он вернулся на пристань.

Фонарей тут не было — гильдейские на Заводскую сторону не ставили, стояли масляные, и половина не горела. Лёд в темноте лежал серый и ровный, и следы на нём были уже плохо видны, а к утру их не станет вовсе.

Ремизов стоял у третьего причала и смотрел на реку.

— Ваше высокородие, — сказал сзади голос.

Он обернулся. У свай стоял человек — невысокий, коренастый, без шапки, в одном кафтане на морозе.

— Ты кто?

— Митяй, — сказал человек. — Тоже омутник. Мы с Кузьмой с одной воды.

Он подошёл ближе. В темноте лицо его казалось обыкновенным, только глаза сидели чуть шире, чем у людей, и не мигали.

— Вы на лёд смотрите, — сказал Митяй.

— Смотрю.

— Вы неправильно смотрите.

Ремизов повернулся к нему.

— Объясни.

— Кузьма по льду не пошёл бы, — сказал омутник. — Никогда. Ни за какие деньги.

— Почему?

Митяй посмотрел на реку, и в этом взгляде было что-то очень простое, чего Ремизов не умел прочесть.

— Потому что лёд — это потолок, — сказал он. — Мы под ним ходим. Мы по нему не ходим,