"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— А больше на причале никого?

— Так там же ещё Аверьян Кузьмич были.

Ремизов поставил кружку.

— Балахнин?

— Ну а кто ж. — Баба пожала плечами. — Они как навигацию закрыли, так через ночь приезжают, всё чего-то считают. Хозяйственный человек.

— В ту ночь тоже?

— В ту тоже. Я в двенадцать домой пошла, а их пролётка ещё стояла.

— Это ничего не значит, — сказал Кулага, выслушав. — Подрядчик на своей пристани ночью — это как поп в церкви.

Он поймал взгляд Ремизова и поправился:

— Как дымник в трубе.

— Тихомир Спиридонович, у Балахнина сапоги какие?

— Городские. Он в галошах ходит.

— А нога?

Подьячий посмотрел на него.

— Меньше вашей, — сказал он неохотно. — Много меньше. Он мелкий человек, Андрей Ильич. Он до вашего плеча.

— Двадцать два с половиной вершка, — сказал Ремизов.

Милава Ратмировна нашла его в мертвецкой, среди сапог и слепков, и это, судя по лицу, ей не понравилось.

— Вы затребовали в Гильдии роспись по речной чуди за двадцать лет, — сказала она. — Вам её не дадут.

— Отчего?

— Оттого, что роспись по второму разряду ведёт не Гильдия, а управа благочиния, и они не отдадут её вам, потому что не любят вашего наместника. — Она сняла перчатки. — Я вам её принесла.

Она положила на подоконник тонкую тетрадь.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Милава Ратмировна открыла тетрадь. — Здесь то, что я хотела, чтобы вы прочли. Стрежень, за двадцать лет. Речной чуди при пристанях: было сорок одна голова, стало девятнадцать. Из них своей смертью — семеро.

Ремизов поднял глаза.

— А остальные пятнадцать?

— «Убыль», — сказала она. — Так пишут. Убыль по хозяйству, как по лошадям. Ни одного дознания, ни одного дела, ни одной статьи. Пятнадцать за двадцать лет, Андрей Ильич, и никто ни разу не спросил.

Она закрыла тетрадь.

— Я не за вас и не против вас. Я просто хочу, чтобы вы понимали, во что лезете. Это не одно дело. Это то, чего в этом городе не делали никогда, и когда вы это сделаете, вам будут благодарны ровно четверо: староста Лапоть, ваш квартальный, ваш писарь и я. А неудобно станет всем остальным.

— Вы сказали — и вы.

— Я сказала — и я, — согласилась Милава Ратмировна. — Это не значит, что я вам помогу. Это значит, что я принесла тетрадь.

Верфь стояла в двух верстах ниже по реке, за поворотом, и была огорожена так, как в Стрежне не огораживали ничего: тыном в человеческий рост, с двумя воротами и караулом.

— Казённая, — объяснил Сазонов, трясясь рядом в пролётке. — С неё за всякую полосу отчёт. Тут строже, чем в казначействе.

— Кто поставляет железо?

— Подряд у Балахнина. Третий год.

— Считают как?

— По весу. Приходит баржа, взвешивают, записывают. Потом кузня берёт, тоже по весу. Что осталось — тоже по весу. — Квартальный поёрзал. — Ваше высокородие, а мы туда на каком основании едем? Дело-то закрыто.

— Дело не закрыто, — сказал Ремизов. — Дело не открыто. Это разные вещи.

Сазонов подумал.

— Мне за это влетит?

— Вероятно.

— Ну и ладно, — сказал квартальный и повеселел.

Приказчик кузни, глухой от собственного ремесла, орал в ответ на всякий вопрос и охотно показал книги. Книги были в порядке. Приход по весу сходился с расходом по весу, недостачи не было ни в одном месяце.

Ремизов листал их полчаса и не находил ничего.

— А то, что со дна подняли? — спросил он. — В позапрошлую субботу. Мешок полос.

— Записали! — проорал приказчик. — Как найденное! Вот, извольте: двадцать восьмого числа, полосы железные, четыре пуда двенадцать фунтов, найдены при пристани, оприходованы!

— И откуда же они там взялись?

— С баржи упали!

— С какой?

Приказчик открыл рот и закрыл его.

— А вот с какой, — сказал он уже потише, — того нету. Тут не записано, ваше высокородие. Тут написано просто: найдены.

— А кто вносил запись?

Приказчик поглядел в книгу, потом на дверь, потом опять в книгу.

— Подрядчик, — сказал он. — Аверьян Кузьмич своей рукой. Они у нас всегда сами вносят, когда что найденное. Оно и правильно: их товар, им и отвечать.

— И часто находят?

— Да ведь как сказать. — Приказчик пожевал губами. — За осень четыре раза находили. Четыре раза оприходовали.

Ремизов очень медленно поднял голову.

— Четыре?

— Четыре, — подтвердил приказчик и снова заорал, войдя в привычную колею: — Вот они все, извольте! Двадцать восьмого, потом девятого, потом двадцать первого, потом опять двадцать восьмого!

Ремизов подвинул книгу к себе.

Четыре записи. Все четыре — рукой Балахнина. И все четыре — на один и тот же вес: четыре пуда двенадцать фунтов.

Один и тот же мешок. Четыре раза.

Гринька к вечеру перемерил шаг у всех, кто зашёл в управу.

Он мерил бечёвкой, записывал в особую книжечку, которую завёл сам, и на всякого входящего смотрел теперь снизу, с уровня сапог.

— Двадцать девять с половиной! — объявил он, когда вошёл городовой Гаврюшин. — Ваше высокородие, у него двадцать девять с половиной! Он длинный.

— Записывай.

— А зачем нам городовые? Их же на льду не было.

— Затем, что тебе нужно знать, каким бывает обыкновенный шаг, — сказал Ремизов. — Пока ты не намерил сотню обыкновенных, ты не узнаешь необыкновенный.

Писец задумался над этим и, кажется, впервые понял что-то целиком, а не по частям.

К шести пришёл Фомич.

Он потоптался в дверях, поздоровался со всеми по очереди и стал смотреть в окно, всем видом показывая, что зашёл случайно.

— Кондратий Фомич.

— Я, ваше высокородие, мимо шёл.

— Разумеется.

Квартальный ещё потоптался.

— Я посчитал, — сказал он наконец. — Как вы велели. За четыре года. Сорок одно дело в прошлом годе, тридцать восемь в позапрошлом, и так далее. Всего сто пятьдесят два.

— И?

— И одиннадцать, — сказал Фомич. — Одиннадцать раз выходило так, что после признания того же самого кто-то опять делал. Один раз даже дважды.

Он сказал это и стоял, глядя в окно.

— Я, между прочим, тридцать лет