"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ремизов взял бумагу и прочёл её всю, до подписи.

— Я вас не понимаю, — сказал он. — Месяц назад вы отдали мне соляной ряд и радовались. Тут то же самое: казённое железо, подряд, кражи. Вам это выгодно.

— Мне это было бы выгодно, — поправил наместник, — если бы вы принесли мне кражу. А вы приносите мне убитого омутника, и всякий в столице спросит: отчего это ваш сыск за нелюдя взялся с таким жаром? — Он поморщился. — И знаете, что мне ответить? Мне нечего ответить. Потому что я и сам не понимаю, отчего.

— Оттого, что его убили.

— Их пятнадцать за двадцать лет, — сказал Тучков-Заречный. — Мне тоже принесли эту тетрадь. Вы думаете, я не умею читать?

Он встал и подошёл к окну.

— Я вам вот что скажу, и вы, пожалуйста, не отвечайте сразу. Если вы это дело поднимете и доведёте, вам придётся поднять и остальные четырнадцать. Иначе будет хуже, чем не начинать. А четырнадцать дел за двадцать лет — это не сыск, это переворот. И делать его будете не вы. Делать его буду я, потому что подпись под ним моя.

Он обернулся.

— Я не готов, Андрей Ильич. Может быть, через год. Может быть, никогда. Закройте.

Приказчик кузни при виде его перестал орать.

Он говорил тихо, глядя в сторону, и это было хуже всякого крика.

— Не было такого, ваше высокородие.

— Я вчера держал книгу в руках.

— Держали. — Приказчик сглотнул. — А там четыре записи разного весу. Четыре двенадцать, три тридцать, пять с осьмушкой и опять четыре двенадцать. Извольте сами посмотреть.

Ремизов посмотрел.

Записи были разного веса. Чернила были одинаковые.

— Кто исправлял?

— Никто не исправлял. — Приказчик смотрел в пол. — Так и было.

— Вчера было иначе.

— Вчера я, ваше высокородие, был выпимши, — сказал приказчик. — С утра. Я у нас, знаете, всегда выпимши, меня оттого и глухота.

Он стоял, старый, чёрный от копоти, и врал так плохо, что от этого делалось совестно.

— У вас дети? — спросил Ремизов.

— Пятеро, — сказал приказчик. — И зять безрукий.

Ремизов кивнул и вышел.

— Штейгель подтвердил, — доложил Гринька уныло. — Девять с половиной вершков. Мерка у него в книге с позапрошлого года, я сам смотрел и списал.

— А кучер?

— Сёмка. Отвёз в двенадцать с четвертью, довёз до дому, дождался, покуда барин войдёт, и уехал. — Писец заглянул в книжечку. — Я его порознь спрашивал, как вы учили. Три раза заходил, с перерывами. Одно и то же говорит, слово в слово.

— Слово в слово, — повторил Ремизов.

— Ну да. — Гринька поднял голову. — А это разве плохо?

— Это очень плохо. Человек, который помнит правду, на третий раз рассказывает её иначе: то одно вспомнит, то другое забудет. Слово в слово говорит только тот, кто выучил.

Кулага, слушавший от печи, крякнул.

— Выучить и правду можно, — сказал он. — Если тебя третий раз за два дня спрашивает начальник сыска, ты и правду выучишь, чтоб не сбиться.

— Верно, — согласился Ремизов.

— Верно, — сказал подьячий, — и это ничего не даёт. Ни в суде, ни где. Андрей Ильич, я вам как старик скажу: у вас на руках хорошая мысль и ни одной бумаги. А в суд ходят с бумагами.

Митяй пропал в тот же день.

Артель говорила об этом неохотно. Егор Лапоть отвечал в сторону, и в его медленных словах впервые появилось что-то, чего раньше не было, — не страх, а тяжёлое, глухое нежелание.

— Ушёл он, ваше высокородие.

— Куда?

— Вниз ушёл. По реке. У них так бывает: постоял-постоял и ушёл.

— Он вчера обещал прийти в управу.

— Ну вот и не пришёл, — сказал староста.

Ремизов посмотрел на него.

— Егор. Вчера вы сняли шапки, все сорок человек.

— Сняли.

— А сегодня?

Лапоть долго молчал.

— Сегодня у меня, ваше высокородие, в артели сорок два едока, — сказал он наконец. — И подряд у Балахнина. И если подряд уйдёт на другую пристань, они все сорок два пойдут зимой на паперть. — Он поднял глаза, и глаза были нехорошие. — Вы за Кузьму спрашиваете. Я вам за Кузьму отвечу. Он бы первый сказал: не лезь, Егор. Он же всех вытаскивал, и меня тоже. Он бы и вас вытащил.

Артельная книга оказалась последним, что у него оставалось, и он поехал за ней сам, не посылая никого.

Книгу вёл весовщик, аккуратный старичок в нарукавниках, который очень испугался и от испуга сделался чрезвычайно услужлив.

— Извольте, извольте. Вот приход, вот отпуск, вот подённые.

— Мне нужны подённые Кузьмы Тихого. За осень.

Старичок полистал и вдруг успокоился, потому что нашёл повод для гордости.

— А у меня всё записано, ваше высокородие. Я тридцать лет пишу и на нелюдей пишу как на людей, у меня в этом порядок. Извольте: вышел, отработал, спуск в воду — отдельной строкой, за спуск полтина сверх подённых.

Ремизов сел к столу.

Спусков за осень было девятнадцать. Против каждого стояла короткая помета: что доставали.

«Скоба якорная». «Багор». «Мешок с солью, подмок». «Полосы, 12».

Он нашёл четыре строки с полосами и переписал даты.

Двадцать восьмое серпеня. Девятое листопада. Двадцать первое листопада. Двадцать восьмое листопада.

— А ночные спуски бывают?

— Не бывают, — сказал весовщик. — Ночью не спускаются, ночью не видать. У них глаз хороший, а всё ж не кошачий.

— Точно не бывают?

Старичок замялся.

— Раз было, — сказал он. — В ночь на двадцать девятое серпеня. Кузьма сам попросил записать, и я записал, хоть и не по форме. Он сказал: пиши, Лукич, чтоб потом не спорили.

Он повернул книгу.

Строчка была написана другой рукой — крупно, коряво, с наклоном не туда: «Спускался ночью, видел, кто кладёт. Кузьма».

— Это он сам писал?

— Сам, — сказал весовщик. — Печатными буквами, они иначе не умеют. Я ещё смеялся: чего ты, говорю, как в казённой бумаге.

Ремизов очень осторожно закрыл книгу и положил на неё ладонь.

— Лукич. Кто ещё это читал?

Старичок подумал.

— Аверьян Кузьмич читали, —