Иной путь хищника - Анатолий

или тебя прижали. Тело орёт «дыши!», а ты не можешь. Вот задержка и учит: держишь, когда воздуха нет, и не паникуешь. Паникуешь — теряешься. Теряешься — пропускаешь удар. Пропускаешь удар — всё.

Дакен кивнул. Медленно. Переваривал.

— А если задержать дольше? Ну, не два, а восемь. Два цикла. Что будет?

Молодой открыл рот — закрыл. Снова посмотрел на старшего. Тот молчал, но чуть сузил глаза. Молодой повернулся обратно, сглотнул.

— Внутри начнёт гореть. — Он потёр переносицу. — Сначала — в груди, потом в голове. Потом потемнеет в глазах. Руки станут ватные. Ноги откажут. Ты упадёшь. — Помолчал. — Это не оттого, что кислород кончился. Это оттого, что отработанный воздух назад не вышел. Кровь от него киснет. Мозг первый сдаётся.

«Лактоацидоз. Закисление крови. Ну надо же, а я думал, он только мантры читать умеет».

— Значит, задержка — это… — Дакен помолчал, подбирая. — Граница. Учусь держать там, где тело уже хочет сдаться. А потом границу отодвигаю.

Молодой не ответил. Он привык, что дети повторяют и молчат. Спрашивать — не повторять. Покосился на старшего. Тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на Дакена с выражением, которое молодой видел впервые: без раздражения, без усталости. Осторожный, холодный — но интерес.

— Ритм держит, — сказал молодой, повернувшись к старшему. Тихо, почти извиняясь. — Без срывов. Пульс ровный.

Старший подошёл. Присел перед Дакеном. Посмотрел в глаза — близко, долго. Дакен смотрел обратно. Никакого вызова. Никакой покорности. Просто: я здесь.

— А ритм зачем? — спросил Дакен. Не дерзко. По делу.

Старший не ответил сразу. Думал. Потом поднял руку, сжал кулак, разжал. Медленно.

— Бьёшь — выдох. Уклоняешься — вдох. Замах противника — пауза. Всё на счёт. Сбился со счёта — сбился с боя. — Он постучал пальцем по своему виску. — Ритм здесь. Не в лёгких. Здесь. Если ритм держишь — ты контролируешь, когда бить и когда дышать. Не держишь — тело решает за тебя. А тело — дурак. Оно всегда выбирает дышать.

Дакен кивнул. Уже по-настоящему.

«И что ты теперь будешь с этим делать, дед? Видишь, что не робот. Что понимает. И не знаешь — радоваться или тревожиться. Материал с характером — штука неудобная».

Старший встал.

— Физуха. Завтра. Утро, каждый день. — Помолчал. — Потом дыхание. Потом техника. — Ещё пауза. — Без выходных. Без жалоб.

Дакен кивнул. Тёплое пятно мигнуло, как далёкий маяк. Сколько шагов, сколько дверей, сколько дней между ним и той, что зовёт из-за стен. Думал без слов — как зверь, который чует нору, но дороги не знает.

Его учили. И он учился. Каждый день тренировок — ещё один день, когда он живой. А значит, и она живая. А пока она живая — расстояние можно сокращать. Медленно. Терпеливо. По одному шагу.

Глава 6

Утро начиналось до рассвета. В камере не было окон, но тело знало: за дверью шаги, шесть пар, каждый день одни и те же. Менялось только когда приводили новых людей — тогда шагов становилось больше, воздух тяжелел.

Встречал его Длинный — тот, с руками, которые казались длиннее, чем должны быть. Имя ему не сообщили, да Дакену и плевать. Имена тут зарабатывали. Он звал его про себя Длинным — хватало.

Бег. Каменный коридор, туда‑обратно, сорок шагов в одну сторону, сорок в другую. Первые дни — пять проходов, и его тошнило у стены. «Сорок туда, сорок обратно. Хомяк в колесе. Только хомяк хотя бы не помнит, что раньше был человеком». К концу первого месяца — десять. К третьему — двадцать, без сбоя, с ровным дыханием, которое Длинный ставил с первого дня.

Пять лет. Тело, которое только начало вытягиваться. Худой, темноволосый, с скулами, проступавшими резко, как у матери, и глазами, которые не принадлежали ни ей, ни отцу. Они у него были с темно-зелеными зрачками и янтарными радужками, слишком спокойными для возраста, в котором дети ещё не умеют ничего скрывать. Лицо детское, округлое, но в нём жил взрослый взгляд. Надзиратели видели. Не понимали — но видели.

Отжимания. Детские руки не держали вес. Падал лицом в мат — снова и снова. «Мордой в мат. Опять. Отжимался на одной руке — а теперь эти макаронины пять кило не держат. Ладно. Ещё раз». Злился — тихо, про себя, без мата, хотя мат рвался. Просто делал ещё раз. И ещё. Пока мышцы не отказывали. А потом ещё два, потому что знал: отказ — не предел, а точка, где тело начинает расти.

Старший приходил раз в две недели. Стоял у стены, смотрел, не комментируя. Один раз, на втором месяце, Дакен отжимался, и старший сказал:

— Стоп.

Дакен замер в упоре. Старший подошёл, положил руку на спину — легко, как датчик.

— Задерживаешь воздух на спуске. Тело тратит силы на то, чтобы воздух держать, а не на то, чтобы себя поднять. Вдох — наверху. Выдох — внизу. Всегда. Отдашь воздух — станешь легче.

Дакен кивнул. Попробовал. Сбился, упал. Поднялся. Снова. На пятой попытке тело поймало цикл — и вдруг стало легче. Не сильнее — легче. «Не сопротивляешься собственному весу — и он перестаёт давить. Ну надо же. Как будто я раньше не знал, что тело — система рычагов. Знал. Другое тело. Это — другое тело. Отвыкай, Георгий, отвыкай».

Старший ушёл. На следующий день Длинный добавил приседания, потом растяжку. Не для гибкости — для суставов: чтобы привыкали к диапазону, который понадобится позже. Дакену было пять, связки мягкие, как неотвердевший клей. Хорошо — тело принимало любую форму. Плохо — форму нужно задавать правильно, а на ошибку у детского скелета запаса нет.

К середине года дали палку. Деревянный шест, по пояс. Держать перед собой на вытянутых, вращать кистями. Первые месяцы — ронял каждые тридцать секунд. «Шест. Вращать. Не ронять. Роняю. Ещё раз. Роняю. Ещё раз. Бесит». Но кисти — те самые, «живые», как сказал старший, — привыкали. Через три месяца — минута. Через полгода — три. «С тридцати секунд до трёх минут. Растём. Хотя куда расти — я в яме