Иной путь хищника - Анатолий

Вторая встреча. Через три недели. Те же стены, та же щель. Итсу выглядела так же, но он заметил: спина стала ровнее. Будто решила, что гнуться не будет. «Решила. Не сдалась — решила. Вот это — мама. Если она держится — что мне, плакать? Терпеть. Работать. Ждать. Злиться. Злиться и ждать».

Она смотрела на него и считала встречи. Не по числам — по лицу. По тому, как оно меняется.

К семи годам он вырос. Когда вставал у щели, глаза были на уровне её глаз. Она заметила первой. Протянула руку — и он дотянулся. Кончики пальцев коснулись кончиков. Коротко, почти невесомо, но внутри вспыхнуло — перехватило дыхание. Она улыбнулась. Один раз. Тихо. Без слов.

«Кожа. Тёплая, сухая. Пальцы — тоньше моих, хотя мои — детские. Мало ест. Но не сдалась. Чувствую — не сдалась. Значит, мне вообще стыдно жаловаться. Не жалуюсь. Злюсь. Это разные вещи».

Стражник кашлянул. Время.

К восьми встречи стали короче. Не по таймеру — по содержанию: слова закончились давно, а молчание имело один вариант. Но каждый раз Итсу смотрела на него и оценивала глаза. Видя ровное, тёмное спокойствие — кивала: держишься. Хорошо.

«Держусь. Хотя иногда хочется выть. Но ты киваешь — и я знаю: правильно. Дальше».

К девяти стал выше неё. Странно. Неправильно. На секунду мигнуло не теплом — горечью. «Мне девять. Я уже выше. Должен сидеть у неё на руках, а не смотреть сверху вниз через щель в доске. Это неправильно. Это просто неправильно. И тот, кто это придумал, — заплатит. Когда-нибудь. Не знаю когда. Но заплатит».

Ребёнок, который выглядел как подросток: жилистые руки, шрам над бровью, волосы в лицо. Она — женщина в каменном мешке, тоньше и бледнее, чем пять лет назад. Но глаза живые. Только потому, что эти встречи были единственным, что их оживляло.

В камере лежал и считал. Не шаги. Не двери. Патрули.

«Шесть пар ног, смена каждые четыре часа. Два коридора обходят, один — нет: левый, нижний, от зала до её двери. Почему? Либо там нечего стеречь, кроме неё. Либо — другая система. Холодные пятна на стенах. Чувствую, когда прохожу. Не сквозняк — отличу. Не влага — тоже. Что-то другое. От чего хочется идти быстрее. И что не могу объяснить. А то, что не могу объяснить, — бесит. Потому что если не понимаю — не могу учесть. А не могу учесть — не могу контролировать. А не могу контролировать — значит, кто-то сильнее меня решает, что будет. Ненавижу».

Повернулся на бок. Стена. Там, глубже и ниже — коридор, который не патрулируют. И она.

«Оружие. В зале: шесты, мечи деревянные, цепи. В коридорах: ничего. У стражников: клинки на бедре, рукоятью назад, для прямого хвата. Ближний бой. Ближе двух шагов — достанет. Дальше — нет. Это — моё. Это можно использовать».

«Выход. Не знаю, где. Не знаю, сколько до поверхности. Но вентиляция снизу вверх, воздух сырее внизу. Значит — глубоко. Выход — наверху. Значит — через всё. Через патрули, клинки, холодные пятна, двери, которые ещё не считал. Через всё — с ней».

Плана не строил. Не хватало деталей. Но он складывал всё, что узнавал, — эту сюда, эту сюда, эта пока не подходит — отложим. Когда деталей станет достаточно, сборка произойдёт сама. Так работало всё, что он когда-либо делал. В другой жизни. Которая не закончилась — просто сменила форму.

Одно знал точно. Так же точно, как знал, где она. Один не побегу. Либо оба, либо никто.

«Не план. Условие. Единственное, которое не обсуждаю. Ни с собой, ни с кем. Хоть с дедушкой Ромулусом лично».

Тёплое пятно горело ровно. Не торопил. Делал то, что умел: тренировался, запоминал, ждал, злился.

Каждый день — ещё одна деталь. Каждый день — ещё один шаг ближе к ней. Каждые две-три недели — три минуты у щели, десять сантиметров дерева, которые однажды перестанут существовать.

Глава 7

Куски складывались постепенно. Они приходили как обрывки радиосигнала: то ясно, то в шуме, и ты не понимал: то ли ловил волну, то ли придумывал её.

Первый обрывок пришёл на втором году, когда он услышал, как Длинный разговаривал с молодым бойцом в коридоре. Он даже не подслушивал — просто шёл мимо, а акустика каменных стен работала как рупор. Длинный говорил тихо, но чётко:

— …доложить «Пальцу». Если он сочтёт, что материал готов, переводим на следующий уровень.

«Палец». Не «командир», не «начальник». «Палец». Он отметил это и отложил. Деталь на верстак.

Второй обрывок пришёл на третьем году, когда старший проводил ритуал после тренировки. Дакена туда не звали, но он увидел через приоткрытую дверь: бойцы стояли на коленях в кругу, а в центре горел огонь, который не был огнём. Он не дышал, не двигался, он просто был, как нарисованный, и от него шёл холод, а не тепло. Старший произносил слова на языке, которого Дакен не знал, и бойцы отвечали хором, и в их голосах не было покорности, а было что-то хуже: жажда.

«Похоже, в столовой давали особенные грибы сегодня, вон их как торкает»

Он отошёл от двери. Не потому что испугался. Тело само среагировало раньше головы, это был базовый, глубинный инстинкт: не сейчас. Не стой. Не смотри.

«Интересно. Огонь, который не горит. Холод, который идёт изнутри. И люди, которые это пьют, как воду. Как это работает — я без понятия. И понимать не хочу. Пока. Отметил. Отложил. Верстак».

Деталь на верстак. Холодный огонь. Ритуал. Жажда.

Третий обрывок пришёл на четвёртом году, когда ему впервые назвали имя человека, который всем этим управлял. Не в лагере — над лагерем. Стражник сказал другому стражнику, думая, что Дакен спит:

— Ромулус недоволен. Слишком медленно.

Ромулус.

«Имя легло на верстак, и всё вокруг него застыло. Пазл, сука, взял и сошёлся. Мозг словил синий экран от