Белая птица над темной водой - Екатерина Витальевна Белецкая

— Так и есть, — кивнул Ит. — Профессор, у нас осталось мало времени. У вас будут ещё какие-то просьбы?

— Ваш конклав, Санкт-Рена, имеет здесь представительство. Его лучше отозвать, — ответил Бураго. — И как можно быстрее. У меня нет доказательств, но, если судить по косвенным признакам, недалек тот день, когда ситуация выйдет из-под контроля.

— Что вы имеете в виду? — спросил Ит.

— Благостная картинка, которую вам сейчас нарисовали, перестанет быть таковой, — тихо сказал профессор. — Знаете, это глубинное этическое изменение…

Скрипач с тревогой глянул на Ита.

— Это слом, поймите. Нельзя считать то, что чуждо человеку, равным и безопасным для человека, или самим человеком, — совсем уже беззвучно произнёс Бураго. — Я сейчас — гадюка, которую сунули в корзину с цыплятами. Пока что я по какой-то непонятной причине не проявляю своё естество, но, боюсь, гадюка внутри меня однажды вспомнит, что она гадюка, и тогда цыплят в корзине может заметно поубавиться. Сказать, что я был удивлен, когда меня отправили домой — это не сказать ничего. Нас нельзя было отпускать. Нельзя было возвращать в общество. Делать равными. Нас, таких, как я, нужно было держать под замком до самого конца, а они… — он покачал головой. — Они сделали то, что сделали. По сути, меня вынудили вернуться. Меня убеждали в том, что я не представляю опасности или угрозы, что я полезен для общества, что я нужен и важен. Только сейчас, спустя два с лишним года, я понимаю, что это делали такие же, как я сам. Но я этого тогда не знал. Простите, можно задать вопрос?

— Да, конечно, — кивнул Ит.

— Я прочел вашу историю. Те фрагменты, которые сохранились. Скажите, в тот период кто-нибудь верил в то, что академик Макеев — реален? — еле слышно спросил Бураго. — Если бы вы рассказали кому-то, что вы охотитесь за призраком, смог бы кто-нибудь поверить в ваш рассказ? Как вы считаете?

— Не знаю, — Ит пожал плечами. — Маловероятно. Но почему вы спросили об этом?

— Потому что я хотел бы убедить хоть кого-то в том, что опасность существует, — ответил Бураго. — Хотя бы попробовать. Но, боюсь, мне никто не поверит. Тогда, в тот период, если бы кто-нибудь заговорил про мёртвого академика, убивающего людей, его бы назвали фантазёром, конспирологом, и кликушей. А сейчас — если я начну очернять старательно выстраиваемый образ безопасных и безвредных преобров, новым витком эволюции человечества, фантазёром и кликушей тут же объявят меня. Мне просто никто не поверит.

— А остальные? — спросил Скрипач. — Другие преобры, которые, возможно, тоже сумели что-то осознать про себя?

— Им не поверят тоже, — покачал головой Бураго. — К тому же они боятся. И я тоже боюсь, давайте уж начистоту. Но вот если тут не будет Софьи, может быть, я и рискну. Это нужно хотя бы попробовать остановить. Если это вообще можно остановить, — добавил он с горечью. — Преобров уже миллионы. Они… мы… как раковая опухоль, которая поразила всю планету. Новые уникальные люди? Рывок эволюции? Невероятные возможности? Как же, — он усмехнулся. — Чудовища. Мы чудовища, так и передайте тем, для кого это может оказаться важно.

— Время, — сказал Скрипач. — Через пятнадцать минут за нами приедет Слава.

— Он, кстати, тоже преобр, — Бураго тяжело вздохнул. — Но, думаю, вам он об этом не сказал. Такие, как он, любят, знаете ли, тактично промолчать. Имейте это в виду.

— Мы улетаем завтра утром, — сказал Ит тихо. — Делегация отбывает через десять дней. Мы передадим информацию в конклав, и приложим все усилия, чтобы ваша дочь не вернулась, и чтобы посольство было отозвано под благовидным предлогом. Знаете, почему мы согласились? — спросил он.

— И почему же? — спросил Бураго.

— Потому что вы не лжёте, — ответил Ит, вставая. — Весь ужас ситуации в том, что вы не лжёте сейчас, и мы это видим.

— Спасибо, — просто ответил профессор. — Я, конечно, уже не тот человек, которым являлся раньше, я действительно гадюка в корзине с цыплятами, но кое-что я всё-таки сумел в себе сохранить. Думаю, вы поняли, что именно.

— Совесть, — кивнул Ит. — Мы можем только пожелать вам удачи. Больше ничего не остаётся.

— Да, больше ничего не остаётся, — эхом ответил профессор.

* * *

— Сюрреализм какой-то, — сказал Скрипач, когда они после званого ужина вернулись в свой номер. Ужин был хоть куда, вот только после разговора с Бураго есть и общаться им не очень хотелось. — Он в нас вцепился, как утопающий в соломинку. И не зря. Жаль только, что люди на Апрее действительно не очень-то и сильно изменились, как я погляжу.

— Это верно, — покивал Ит. — Они такие же покорные и послушные, как при Макееве. Это, видимо, уже не истребить.

— И это на руку Тлену, — закончил за него Скрипач. — Ит, эта твоя сказочка перекликается с тем, что мы сегодня увидели, между прочим.

— Да? — Ит немного удивился. — И в чём же?

— Ложь, — жестко сказал Скрипач. — Эти благостные морды, которые сегодня были на обеде — ну очень похожи на Усатика или Гривастого. Потому что они лгут, знают о том, что лгут, осознают последствия своей лжи, но не собираются останавливаться, потому что им это выгодно. И точно так же, как Усатик, они свою ложь используют себе во благо, пока им это может как-то пригодиться. Апрей — это Динозавр, который в результате этой лжи рано или поздно сдохнет. Профессор Бураго — это Дейн, вот только Дейн в твоей сказке умеет летать, а Бураго — обычный мужик… ладно, хорошо, необычный, он мужик со щупальцами, но что-то мне подсказывает, что оборвать щупальца ему могут другие обладатели щупалец, как это происходит на Инсании. Тлен не означает неуязвимость и бессмертие.

— Хм, — Ит задумался. — Вообще, ты отчасти прав. Странно, когда я это писал, я думал о другом.

— И о чём же? — спросил Скрипач.

— В большей степени о лицемерии, — ответил Ит. — Но оно почему-то вот так совпало. Забавно.

—