"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Бесконечные одинаковые комнаты в разных учреждениях.

Бесконечные одинаковые вопросы от разных людей.

Он не смог бы ответить ничего внятного, даже если бы захотел.

Он перестал разговаривать.

Кивал, мотал головой, иногда засыпал прямо там, сидя на одинаково шатких стульях, в комнатах с крашенными зеленой краской стенами. Просыпался в слезах, захлебываясь криком.

Время слиплось, его движение не ощущалось.

Степа мысленно проваливался то в недавнее прошлое, когда были живы Баба Галя и Машка, то в давнее, когда были живы его родители. Надолго оставался там, в этом теплом сиянии. С неудовольствием выныривал, только когда от него что-то хотели: сесть вон там, поговорить с вон той тетей, потом вон с тем дядей. Не раз и не два отрешенно думал, что казавшаяся кошмаром жизнь в полусгоревшем доме со слепой бабушкой и маленькой кошкой на самом деле была абсолютным, бесконечным счастьем.

Он всё бы отдал, чтобы вернуться в ту жизнь хотя бы ненадолго.

Но отдавать ему было больше нечего.

Снова осознавать, что́ происходит вокруг него и с ним, Степа начал только зимой, когда за ним закрылась дверь интерната на проспекте Стачки, что на Западном.

Новенький снова стал Новеньким.

7

Степа не знал, что Бык, по пьяному куражу согласившийся отвезти на берег Мертвого Донца лазивших по ночной Нахаловке подростков, очень быстро протрезвел от звуков выстрелов из пистолета Макарова.

Крутанул руль и, не обращая внимания на вопли с заднего сиденья, рванул обратно. «Крузак» занесло, приложило жопой о дерево… В любых других обстоятельствах Бык бы остановился, выскочил и с горестным матом перевел бы повреждения в деньги, но не сегодня.

Уже в Ростове, едва съехав с Ворошиловского моста, Бык услышал рев сирен. Не думая, на рефлексах, свернул на Нижнебульварную, выключил фары, втиснулся в темный закуток у Городищенского родника. Хотел нашипеть на малолеток, чтобы были тихо, но понял: без надобности. Во-первых, они и сами сидели бледные, с шарами навыкате, в шоке. Во-вторых, тут хоть обкричись – мусорам за своими же сиренами нихера не слышно.

Приоткрыл окно, закурил, мысленно отсчитывая минуты. Долго торчать здесь тоже было не вариант. Обычно в случае непредвиденной ситуации с участием милиции Бык делал, как он это называл, «ебало тяпкой» – и излучал законопослушность и добропорядочность; сегодня, среди ночи, на битом «крузаке», после пальбы и валяющихся по городу трупов (уже по-трезвому с грустью вспомнил Гогу Штаны), с этой еще пацанвой на заднем сиденье…

Кстати.

Бык перегнулся назад и сказал:

– Сгоняли, блять, в Танаис по-быстрому – и сами чуть в пиздорез не попали, и я с вами встрял.

Хмыкнул.

Пассажиры не ответили. Один, патлатый, смотрел прямо перед собой стеклянными глазами и беззвучно шевелил губами. Второй, пухлый, по ходу плакал. Бык отругал себя за излишний напор, и уже серьезно продолжил:

– Короче, станция конечная. До ЦГБ кину, дальше сами. Я вас – не знаю, вы меня – вообще никогда не видели.

– А если, ну, милиция будет спрашивать? – вдруг промямлил пухлый, совсем по-детски шмыгнув носом.

– А тогда добрый дядя, по ходу, сядет, – с готовностью ответил Бык, – но друзья доброго дяди тебя всё равно найдут и голову нахуй отболтают. Понял?

Пухлый испуганно выпучил глаза и быстро закивал. Патлатый так и не пошевелился.

Бык аккуратно, переулками вдоль Ворошиловского проспекта, добрался до окрестностей ЦГБ, высадил малолеток у ипподрома и, уже не таясь, рванул из города прочь.

На полпути к Дивноморскому, перед самым рассветом, съехал с трассы и отогнал «крузак» поглубже в степь. Открыл запасную канистру с бензином (Бык был очень прагматичным и, как говорили на Юге, «продуманным» человеком), половину вылил в салон, вторую половину – на капот. Отошел, прикурил сигарету, задрал к небу голову, прикрыл глаза. Удивился, что ему совсем не жалко машины: жопу за нее пришлось порвать изрядно, гнали из Европы по спецзаказу с геморроями, служить «крузак» должен был еще долго и преданно, но…

Он пульнул недокуренную сигарету в открытую водительскую дверь и пошел, не оглядываясь, к трассе.

За спиной полыхало.

На дальнобоях добрался до места, без разговоров сгреб жену и детей, разломал тайник со своим, как Бык это называл, «пенсионным фондом». По цеховым связям быстро купил неприметный «Москвич»-каблук – и налегке, несмотря на протестующий вой семейства, увез весь табор в Абхазию, где их след потерялся.

…А убийство Шварца так и осталось висяком. Во-первых, следакам было чем заняться и без этого: в городе творилась натуральная мясорубка. Во-вторых, обнаруженный на месте преступления подросток-сирота пребывал в шоке и был, по всей вероятности, не в своем уме, – что и объяснимо с учетом того, что приехал он, видимо, в багажнике брошенной на берегу «Нивы». Жертвой оказался какой-то незначительный околобандитский придурок; убийца, судя по следам протекторов, скрылся на неопознанном грузовом автомобиле; обнаруженный ствол со спиленным серийным номером идентифицировать не представлялось возможным (да никто, по правде говоря, особо и не пытался).

Кроме того, совсем скоро у следователей возникло столько и таких новых головняков, что по сравнению с ними легшие в землю в одну ночь отряд СОБРа, майор Азаркин, авторитетный бандит Фармацевт, Гога Штаны и уж тем более Шварц показались сущими пустяками.

8

Шаман привычно скривился от гнилостно-сладкого овощного запаха, кинул сумку под скамейку и влез в снятый с вешалки синий халат. Халат тоже вонял, но по-другому – старым по́том, сигаретами и безнадегой.

Он вышел во внутренний двор. Кивнул сидящим на ящиках мужичкам; те не обратили на Сашу внимания, привыкли. Впрягся в тележку (которую мужички почему-то называли «электророхля»), подцепил первую за сегодня паллету с банками кабачковой икры, потащил в зону погрузки.

Всю эту процедуру Шаман поначалу ненавидел, причем даже не потому, что таскать ящики было неудобно и жарко. Бесило другое – тупиковость и тупость этого занятия. Для грузчиков, в складчину плативших ему триста рублей в день за то, что Шаман делал их работу, «Смычка» была конечной жизненной станцией. Для понимания этого не нужно было быть дохрена психологом: Саше хватило их потухших глаз, трясущихся рук и одинаковых мятых лиц.

Стать такими, как они, Шаману страшно не хотелось – но всё, кажется, к этому шло.

– Алё, пионер, ровнее тарань, – крикнул один из мятых. – Расхуяришь – сам платить будешь!

На него зашикали: подробностей биографии Саши Шаманова смычкинские синяки не знали, но интуитивно чувствовали: этого трогать – не надо.

Кричавший не унимался:

– Тут наука нужна! Ложишь аккуратно, чтобы не звякало. Тянешь мягко, не дергаешь!