Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

глаза к небу. Солнце перевалило за полдень и день клонился к вечеру. По моим прикидкам сражение длилось часов десять, никак не меньше. Очень длинный день, но каким будет завтрашний, уж не покажется ли он ещё длиннее. Этого я пока не знал и с тревогой посматривал в ближайшее будущее.

Глава двадцать третья

Казацкий царь

Первого самозванца, кем бы он ни был, расстригой Гришкой Отрепьевым или ещё кем, князь Скопин знал хорошо. В бане даже вместе мылись, а это ведь дело серьёзное, да и видел он его не раз, неся службу в Кремле. И потому я сразу понял, передо мной не тот, хотя и до встречи никаких сомнений не оставалось. Если второй самозванец ещё мог быть каким-то чудом спасшимся Дмитрием, хотя и вряд ли, слишком уж кичился Сапега тем, что сажает на московский престол кого захочет, то уж третий точно фальшивый, кто бы его ни признал.

Но надо сказать вырядился «царь Димитрий» вполне соответственно обстановке. Золочёный юшман, шелом на голове с выбитым на налобнике Спасом Нерукотворным, сабля на поясе, алый как кровь кушак с золотыми кистями. Ну прямо царь как он есть, приехал со своими нерадивыми подданными поговорить. Вот только приём его ждал не самый радушный. Ни я, ни ехавшие вместе со мной князья Пожарский, Мосальский и Хованский-Бал, а вместе с ними и Лопата-Пожарский, возглавлявший отряд конных копейщиков, и Иван Шереметев, любивший покрасоваться в «литовском доспехе», несмотря на то, что уже побывавшем в бою, смотрелся весьма впечатляюще. Он даже одно крыло гусарское себе сумел раздобыть и слуги приделали его к задней луке седла. Но рядом со мной ехал Григорий Валуев, заслуживший эту честь лихой кавалерийской атакой. Но нужен он мне был по другой причине.

Самозванца сопровождали столь же пышно разряженные, как и мы, всадники, правда было их поменьше. А в отряде, ехавшем следом, вместе с псковскими детьми боярскими наравне скакали казаки. Некоторых сопровождавших самозванца людей я узнал сразу, Рощу Долгорукова и Дмитрия Трубецкого, память князя Скопина подкинула мне лицо псковского воеводы Ивана Фёдоровича Хованского, дальнего родича моего воеводы Ивана Андреевича Хованского, прозванного Балом. Скопин был знаком с ним по временам, когда вёл переговоры с Делагарди о помощи шведского короля Василию Шуйскому, которые, конечно же, без псковского воеводы обойтись никак не могли. Заруцкого я легко узнал и без подсказок память князя Скопина, тем более что тот его в лицо никогда не видел. Атаман ехал по правую руку от самозванца, уперев кулак в бедро, правя конём одними ногами.

Наши отряды встретились и остановились. Начиналось самое сложное — переговоры.

К тому времени прошло уже два дня после битвы со шведами, где и мы, и сторонники третьего вора, приписывали победу себе. Мансфельд отступил в лагерь, собрал все силы, ощетинился пушками и готовился подороже продать свою жизнь. Однако штурмовать его лагерь не спешили ни я ни самозванец. Оба понимали, начни штурм и есть немалый шанс получить удар в спину, ведь союзников в этой битве ни у кого не было, все мы были врагами друг другу. Поэтому и решились на переговоры, давая Мансфельду шанс окопаться посильнее, после чего взять его лагерь будет стоить слишком большой крови. Сам шведский генерал из-за палисадов и окопов, вырытых его солдатами и обслугой, и носу не казал, ожидая чем закончится блокада. Ведь начни мы с третьим вором воевать друг другом, уж он точно не упустит шанса ударить нам обоим в спину. Такая у нас вышла война.

Даже договориться о встрече оказалось весьма непросто. Самозванец требовал от нас всех, всего ополчения, целовать ему крест как законному царю, и вместе бить шведов. Для него и его окружения это был вопрос решённый, и никакому пересмотру не подлежал. Само собой, на приговор Совета всея земли им было наплевать, потому что никакой власти за нашим правительством ни сам самозванец ни его приближённые (а точнее те, кто на самом деле стоял за ним и правил его именем) не признавали. Сошлись на том, что нам всем надо было поглядеть на в третий раз чудом спасшегося «царя Димитрия Ивановича» прежде чем принимать хоть какое-то решение. Такой вот повод для встречи, вроде бы устроивший всех, предложил князь Литвинов-Мосальский, снова выручила его сноровка в придворных интригах, в которых он был закалён ещё со времён Годунова.

— Отчего молчите? — поинтересовался у нас, когда молчание начало затягиваться уже неприлично, князь Трубецкой.

Ни с кем иным тут бы говорить не стали, Трубецкой же пускай и воровской, но боярин, чин ему не только Тушинский вор выдавал, но и дядюшка мой, какой-никакой, а царь, подтвердил его.

— А чего нам с вами, ворами, разговоры вести, — усмехнулся я, сразу обозначая нашу позицию. — Совет всея земли, от которого мы прибыли, приговорил вас всех, крест целовавших вору третьему, Матвейке-ножовщику или же Сидорке-расстриге, признать воровскими людьми и поступать с вами соответственно.

— Разве не признаёшь меня, Михаил? — выехал вперёд сам самозванец, подбоченясь, словно он и в самом деле тут царь. — Не признаёшь во мне законного государя своего? Не ты ли матушку мою возил из Выксинской пустыни, чтобы признала меня? Не ты ли с мечом стоял во время торжеств свадебных? Не ты ли первым мовником моим в бане был?

— Да я то что, — отмахнулся я. — Может и признал бы, а вот ты, государь, коли государь ты в самом деле, его вот признаёшь?

Я кивнул на Валуева, сидевшего верхом в паре шагов от меня. Тут самозванец смешался, не понимая, кто перед ним. Он готов был опознать меня или Пожарского, о ком могли рассказать ему Долгоруков с Трубецким. А вот Валуев не был столь заметной фигурой, пускай и думный дворянин, но не при первом же воре. Да и Долгоруков с Трубецким если знали о его роли в свержении первого Лжедмитрия, то уж точно в лицо узнать не смогли бы.

— Ты говоришь, что чудом спасся в Москве, а после из-под Калуги, — повёл я разговор как будто в сторону, — так ли, государь?

Ободренный тем, что я зову его государем, самозванец кивал. Он ничуть не походил на первого, пускай и пытался подражать тому во всём, как научили его Долгоруков с Трубецким.

— А раз спасся ты чудом из Москвы, — усмехнулся я, — скажи, кто это рядом мной? Уж его