Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Хочешь на ошибке его поймать, — кивнул с пониманием Пожарский.

— А он меня так поймать хочет, — ответил я. — Битва порой это кто кого перетерпит.

Кажется, слова мои не сильно понравились Пожарскому да и тем воеводам, что слышали их. Потом, наверное, мне их припомнят, но сейчас куда важнее выиграть битву, а там уж видно будет.

Мне было интересно узнать, что сейчас думает Мансфельд, что у него в голове. Если смогу понять его, то смогу и победить, но пока этот шведский генерал был для меня загадкой.

* * *

Такой же загадкой был для Мансфельда московитский генерал Скопин. Сперва Мансфельд глазам своим не поверил, увидев на том фланге, откуда отступили вражеские гусары, натуральных французских драконов. Ни у кого больше не было ездящей пехоты, просто потому что не находилось столько коней, чтобы снабдить ею пехоту, и только французы по слухам недавно завели себе таких вот всадников, что сражаются обычно в пешем строю. Как выяснилось, не только французы, но ещё и этот московитский генерал, герцог Скопин.

— А он точно московит? — спросил у генерала Одоевского Мансфельд. — Откуда он может столько знать о европейской войне?

— Говорят, Скопин-Шуйский, — Одоевский никогда не забывал добавить вторую часть фамилии князя, — давно хотел завести в войске совсем иные порядки. По вашему образцу людей учить велел, даже из свеев завёл им учителей всякой воинской премудрости пешего боя. Да и с поместной конницей что-то мудрил. Ну а в Нижнем Новгороде, видать, развернулся на деньги тамошних купцов. Чего же не чудить, коли уплачено и уплачено щедро.

— Но откуда знания? — удивился Мансфельд. — Откуда им взяться у московитского герцога?

— Так он же с вашим воеводой Делагарди дружбу ещё с семнадцатого года[1] водит, — усмехнулся Одоевский. — Вот и нахватался всяких нам уловок воинских от него. Воевода Горн тоже с ними служил тогда, он бы тебе, Яким, побольше про князя Скопина-Шуйского рассказать. Они ж вместе били ляхов, литву да воров всяких.

Но Эверта Горна, предусмотрительно оставшегося в Нойштадте здесь не было, и продолжать расспросы Мансфельд не стал. Он снова сосредоточился на битве, прикидывая, где бы нанести удар, который переменит её не в пользу шведского войска. Свежих сил у генерала оставалось не так уж много, но это были эскадроны упладских и сконских рейтар, а это сила немалая, и такая, что в самом деле может изменить ход всей битвы. Оставалось только правильно её применить. В нужное время и в нужном месте. А вот этого времени и места Мансфельд пока не видел, что очень сильно раздражало генерала, не привыкшего к таким длительным и бестолковым баталиям.

— Правый фланг долго не продержится, — сообщил Мансфельду очевидное командир упландского полка, вырвавшийся из кровавой круговерти боя. — Нам нужно подкрепление. Московиты режут друг друга прямо среди наших расстроенных боевых порядков. Ещё немного и мои упландцы и наёмники, которых вы отдали мне под команду, побегут. Спешное отступление рейтар и хаккапелитов сказалось на боевом духе не лучшим образом.

— Спешное отступление, — невесело усмехнулся Мансфельд, — да они удрали в лагерь, так что только подковы сверкали. Я уже отправил туда гонцов, но пока никакого ответа не получил.

Самому бросать битву и увещевать рейтар с хакапелитами вернуться на поле боя у Мансфельда не было ни малейшего желания.

— Нужен свежий эскадрон, — принялся спорить с ним упландский полковник. — Без него ситуацию на фланге не переломить.

Мансфельд понимал, что полковник прав, но слишком уж мало осталось у него конного резерва, чтобы бросать его в бой сейчас. Он может пригодиться в ином месте, а после схватки с этими сумасшедшими московитами на эскадрон особо рассчитывать не приходится. Нюландские рейтары с хакапелитами отлично продемонстрировали это.

— Верни из лагеря бежавших туда трусов, — велел полковнику Мансфельд, — и я дам вам роту сконских рейтар. Но если бежавшие с поля боя останутся в лагере, никакого подкрепления не будет, так и знай.

Спорить упландский полковник не стал, лишь пришпорил коня, направив того в сторону лагеря. И это решение стало для Мансфельда роковым. Кто и как увидел, что полковник пустил коня к лагерю, осталось загадкой. Но по рядам ещё державшейся каким-то чудом пехоты тут же пробежал короткий панических слух. Его повторяли из уст в уста державшие строй пикинеры и прикрывающих их мушкетёры.

— Полковник уходит, — говорил он. — Дёру дал следом за конницей. Некому больше командовать. Мы сами по себе. Не будет подкрепления. — И конечно же завершалось всё самой страшной для любого солдата фразой. — Все мы тут пропадём. Сгинем без покаяния.

И опускались руки, роняли пики и мушкеты, а и те, кто держал ещё оружие, всё чаще глядели через плечо, прикидывая как бы сбежать. Уже и грозные унтера больше не были так страшны, ведь и они кидали взгляды по сторонам, как тут дисциплину сохранять если главная опора её вот-вот вывалится, и унтера побегут вместе с простыми солдатами. Вот уже один, потом другой, третий сражавшийся отдельно от других отряд, ощетинившийся ежом пик, рассыпался на отдельных солдат, кидавшихся прочь. Они бежали с поля боя, прикрывая голову руками от секущих ударов вражеских сабель. Бежали, побросав оружие, иные даже кирасы срывали с себя, оставляя лишь шлемы, которые спасают от страшных московитских сабель. А ведь враг не щадил никого — убивал всех без разбора, простых солдат, унтеров и даже офицеров из дворян, кого обычно принято было щадить. В этой дикой стране не щадили никого — ни друг друга ни тем более чужаков.

[1] 7117 год от Сотворения Мира, он же 1609 год от Рождества Христова

* * *

Правый фланг шведского войска уже не погибал, он рассыпался, переставал существовать. Не воспользоваться такой возможностью было бы просто грешно, и конечно же я её не упустил.

— Князь Дмитрий, — обернулся я к Пожарскому, — говоришь, скучают муромские да владимирские дети боярские, так вот куда им ударить надобно, — указал я на рассыпающийся правый фланг шведов. — Рубить всех, свеев, православных, не важно, там все враги — никому никакой пощады!

— А кто над ними воеводой будет? — тут же спросил Пожарский, сам рвавшийся