Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

подумал о своих пчёлах. Он думал, как они сейчас спят в своих ульях – в кожухах или спущенных в траншеи – и не ведают пока, кто из них проснётся. Он одинок, и пчёлы – всё, что у него есть. Несколько миллионов друзей, которые лежат сейчас в своих сотах и ждут весны. Они вовсе не думают о нём, но он-то помнит про своих друзей всегда.

В этот момент его тронули за плечо: рядом стояли всё те же люди в серых костюмах.

– Николай Степанович, вам пора.

Не спрашивая ничего, пасечник пошёл с ними. Его провели по коридору мимо Дедов Морозов, что стояли на всех углах, будто часовые в подвалах рейхсканцелярии. На рукавах у них были одинаковые шевроны с надписью: «Братство Святого Николая». Серые сдали его бородачу, теперь надевшему такой же красный полушубок.

Они ступили в большую залу вместе. Зала была вытянутой, на всём протяжении украшенной лапником, а в конце виднелся стол с высокими креслами.

Навстречу Николаю Степановичу проволокли Пчеловода с заломленными за спину руками. Пчеловод как-то ссохся, будто из него выкачали воздух, и едва касался земли ногами. В одном из конвоиров Николай Степанович узнал Липпиха.

– Наш друг утратил доверие, – произнёс угрюмый бородач, одновременно давая понять, что тут всё серьёзно, и при этом намекая, что Николаю Степановичу не положено знать подробности.

«Недолго царствовал, но много начудесил», – пришла на ум цитата, но как Николай Степанович ни силился, не мог вспомнить, откуда она.

«Пожалуй, я поторопился с желаниями, – скорбно подумал Николай Степанович. – Вот ведь как бывает: рассчитываешь на мягкую зиму, не обеспокоишься, пчёл оставишь на воле, а тут… Или наоборот, думаешь… Куда ж я влез со своими ульями да с нашим заводиком?»

Два человека в красных полушубках, заросшие до глаз крашеными белыми бородами, зашли сзади и взяли Николая Степановича за плечи. Его держали очень крепко, и от этой хватки вокруг сгустились минувшие годы, когда Николай Степанович ещё не звался по имени-отчеству, а перегонял порченные наводнениями голландские автомобили вместе с калининградской бригадой. Воспоминания были неприятные, он давно научился их отгонять, и нате ж, всё вернулось в эту ночь. На аудиенцию он попал и даже Пчеловода видел, но вовсе не так, как хотелось.

Николая Степановича подвели к Деду Морозу, который стоял за большим офисным креслом вместе со Снегурочкой. Это была та самая Снегурочка, что приходила тогда в номер, только одета она была не в пример строже. Николай Степанович сказал бы даже «величаво», но говорить тут не полагалось.

Главным был не Дед Мороз.

В самом кресле сидел маленький мальчик, хмурый и недобрый.

– Зачем мне ещё один пчеловод? – капризно спросил мальчик. – Ещё один пчеловод мне не нужен. Старый уже перегорел, и хватит.

Николай Степанович покрутил головой, Дед Мороз со Снегурочкой переглянулись, причём Снегурочка отвела глаза.

– Он много знает, – произнёс откуда-то бородатый. – И про Индию тоже.

Николаю Степановичу стало нестерпимо холодно, и он ощутил прилив жалости не к себе, а к тем пчёлам, что ждут его под снегом. Издалека долго течёт его река… Справится ли со всем его напарник? Сухона… Река тут с ударением на первом слоге – зачем он это запомнил? Документы на пасеки у них в беспорядке, неловко всё получилось; хорошо, что родственников у него нет, но распорядится ли партнёр в оттепель убрать с ульев снег… Этот поток мыслей прервал мальчик.

– Мороз, дедусю? – произнесло вдруг юное создание; взгляд мальчика оставался при этом холодным и колючим.

– Мороз, внучек, Боже його помнож! – вдруг услышал Николай Степанович собственный голос. Как и почему он это сказал, из каких родовых глубин выплыли эти слова, так и не понял.

Тот Дед, что стоял за креслом, вдруг улыбнулся:

– Ну и хорошо. Оставь его, он негордый и сообразительный, пригодится ещё.

– И добрый, – вдруг добавила Снегурочка.

(физика низких температур)

Только те семена, которые уже тронулись в рост, Лысенко ставил под действие сравнительно низких температур – и не на случайный срок, как это делали Максимов и Пояркова, а на вполне определённый период времени, который необходим растению данного сорта пшеницы для того, чтобы пройти первую стадию развития – стадию яровизации.

А. Савченко-Бельский. Творческий путь академика Лысенко

Ляпунов старел одиноко, и старение шло параллельно – и в главной жизни, и в параллельной, тайной.

Старик Ляпунов был доктором наук и доживал по инерции в научном институте. Одновременно он служил в загадочной конторе, настоящего названия и цели которой он не знал, кем-то вроде курьера и иногда – швейцара. Курьерские обязанности позволяли ему время от времени забегать в пустующее здание института, но стариковские учёные советы шли реже и реже. Физика низких температур подмёрзла, движение научных молекул замедлилось, и даже адсорбционный насос неудивительным образом исчез из лаборатории Ляпунова, проданный кем-то из руководства. Новые лихие времена пришли неотвратимо, как бой курантов. Жидким гелием испарились научные склоки и научные темы, жидкое время утекло сквозь пальцы.

– Благодаря бульварным романам гражданин нового времени смутно знает о существовании Второго начала термодинамики, из-за порядкового числительного подозревает о наличии Первого, ну а о Третьем не узнает никогда. – Губы заведующего лабораторией шевелились не в такт звукам речи. Шутник-заведующий был ровесником Ляпунова, но, в отличие от него, был абсолютно лыс.

Он пересказывал Ляпунову невежественные ответы студентов и их интерпретацию теории жидкого времени, снова вошедшую в моду. Время, согласно этой теории, текло, как вязкая жидкость, и вполне описывалось уравнением Навье-Стокса… Навьестокс… Кокс, кс-кис-кс. Крекс-пекс-фэкс… Звуки эти, попав в голову Ляпунова, стукались друг о друга внутри её. «Мой мозг высох, – думал Ляпунов, слушая рассказ о том, что Больцман повесился бы второй раз, оттого что его температурные флуктуации забыты окончательно. – Это была моя теория, если так можно говорить об идее, которая одновременно проникла в умы десятков человек лет двадцать назад. Да что там двадцать, ещё сто лет назад в сводчатом подвале университета на Моховой построили первый несовершенный рекуператор».

Но он кивал суетливому лысому начальнику сочувственно, будто и правда следил за разговором. Они, кстати, представляли собой комичную пару.

Ляпунов ещё числился в списках, на карточку ему регулярно приходили редкие и жухлые, как листья поздней осенью, денежные переводы из бухгалтерии.

Иногда даже к нему заглядывали студенты: было известно, что он подписывал практикантские книжки, не читая.

Это всё была инерция стремительно раскрученной жизни шестидесятых.

Нет, и сейчас он приходил на семинары и даже был членом учёного совета.

Перед Новым