"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Глотнул воды из помятой пластиковой бутылки, вспомнил этот тухловатый микояновский водопроводный вкус, приободрился. Ничего, нормально, не таких еще шваркали.

Гонг.

– Бокс, – сказал Марленыч.

Сошлись уже по-серьезному, без танцулек. Обменялись хуками – вскользь, не попали.

Шаман оскалился, сделал обманное движение левой – и дернул правую на двойной прямой.

Уже когда полетел кулак, осознал: всё, пиздец. Не попадет, а собственная челюсть – открыта.

Увидеть и почувствовать ничего не успел: профессионально поставленный удар ощущается реципиентом уже после того, как достигает цели.

Ринг перед глазами крутанулся.

Шаман провалился в звонкую черную пустоту.

18

Двор в переулке Журавлева был неоднородный, лоскутный: с одной стороны ограниченный кривой короткой пятиэтажкой красного кирпича, с другой – заросшими акациями и тутовником частными домиками, точнее, их заборами. С третьей стороны в двор вклинивались остатки старого, дореволюционного еще особняка. Последний сначала изре́зали коммуналками, потом прорубили в стенах новые двери под отдельные квартиры, еще потом пристроили несколько флигелей – как бы обособленных, но всё равно жмущихся боками к дворянскому гнезду (так особняк сначала без иронии, а потом с ней называли старожилы).

– О, Денисыч! Какие люди и без охраны! Чего ты там, рыбку притарабанил? Давно не видно было, я уж думал, ты коней подвязал, не в обиду будь сказано! То с собачкой своей под окнами туда-сюда, а то, понимаешь, как испарился!

Из-за спины Дядьсережи доносились вопли детей, звон посуды, ор телевизора про «снится нам не рокот космодрома», – вечерняя симфония шумной, бестолковой, счастливой южной семьи.

– Че там у тебя? Чебачок? Сула?

Дядьсережа выглядывал из-за двери своего флигеля как бы наполовину, верхней частью тела: очевидно было, что в нем борются два противоположных по смыслу позыва. Первый: заполучить бесплатную рыбку, которую Дядьсережа виртуозно вялил и употреблял с водкой (он считал, что хорошую вяленую рыбу переводят на пиво только москвичи и другие неприятные люди). Второй позыв: поскорее отделаться от старика-соседа, которого, кажется, между делом шваркнул инсульт. В тусклом свете дворового фонаря дед стоял ровно, как по стойке смирно, – только правая рука, спрятанная за спиной, подрагивала в районе плеча.

«Сюрприз, наверное, хочет сделать», – подумал Дядьсережа, которому не терпелось досмотреть праздничный концерт в честь Дня космонавтики и навернуть фаршированных перцев. Голубцы он не приветствовал из-за капусты: с малолетства от нее, вареной, блевать тянуло, – зато дети эту дрянь обожали.

Только сейчас Дядьсережа сообразил, что сосед за всё это время не издал ни звука – даже не поздоровался!

– Слушай, Денисыч, – не без раздражения начал Дядьсережа, почесавшись под расходящейся на пузе клетчатой рубашкой. – Я могу, если что, «скорую» выз…

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, первым, почти неуловимым движением полоснуло его ножом поперек рта.

Вторым движением перерезало соседу горло.

Не глядя, переступило через осевшего, захлебывающегося кровью Дядьсережу.

Закрыло за собой дверь флигеля.

Заперло на тяжелый, основательный засов.

Прислушалось.

Лев Лещенко пел из телевизора «Притяженье Земли». Дети верещали: «Мам, скажи ему!» – «А что она!».

– Сережа, ерш твою медь, иди успокой их! – донеслось из кухни сквозь сковородочное шипение. – Да за что ж мне наказание такое!

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, пошло на голоса́.

Прятать нож за спиной было больше незачем.

19

Первой мыслью выплывшего из нокаута Саши была: «Сука, будет же теперь всем говорить, что Шамана Мало́го наебнул!».

Еще не успев очухаться, сообразил: не будет. Насрать ему, Вартану этому, на Шамана Большого, Шамана Мало́го, на всю уже недействительную иерархию районных криминалов и подающих надежды боксеров, вообще на всё ему насрать – кроме того, кто останется стоять в ринге после окончания раунда, а кто ляжет полежать.

Вот как он, Шаман, сейчас.

Стало настолько хуево, что Саша мутным разумом удивился – он даже не знал, что человеку в принципе может быть так плохо.

Через секунду оказалось, что может быть еще намного хуже.

Открыл глаза.

Получилось не очень хорошо и не сразу: правый, по ходу дела, успел заплыть.

Вартан не злорадствовал, не выебывался (на что имел полное право), а суетился вокруг поверженного противника с озабоченным выражением лица.

– Братан, ты нормально? Не подрассчитал, извиняй. Братан, вставай! Ты в поряде?

Молодежь за канатами притихла – только выпученные глаза поблескивали.

Дрын смотрел без выражения: своих питомцев он с пола никогда не поднимал; должны учиться сами на ноги вставать.

Шаман, шатаясь, выпрямился. Неопределенно отмахнулся: нормально, мол, проехали. Шлепнул перчаткой по протянутой навстречу перчатке, официально заканчивая поединок.

Марлен Михалыч сказал Вартану:

– Спидбэг два раунда поработай – и на сегодня достаточно.

Сказал остальным:

– Сеанс окончен, на снаряды встаем.

Шаману – ничего не сказал.

А мог бы: какого хера ты не слушал, когда я тебя на мешки отправлял? Какого хера ты недооценил соперника? Какого хера ты считаешь себя победителем еще до первого удара? Какого хера ты месяцами прогуливал тренировки – полагаясь на что? – на свое везение, на чистую физуху, на славу районного бандитского принца?

Но если бы Дрын всё это сказал, он не был бы Дрыном.

К тому же Шаман и так, без слов, всё прекрасно понял.

Мутно, в тумане, разбинтовался и переоделся. Молча поклялся себе: если услышит хоть один смешок, хоть слово, хоть полслова в свой адрес («Шаман сдулся», «видели, как Шамана ушатали?», «нет больше Шамана»), – прыгнет, покалечит, и похуй на все последствия.

Но зал за спиной пел свою обычную песню: звонки таймера, резкие шлепки перчаток по мешкам, скороговорка спидбэга, тяжелое дыхание полудюжины пацанов, редкие ровные реплики Дрына.

Саша вышел из зала, ни с кем не попрощавшись, – впервые за сколько себя помнил.

На выходе из ДК Микояна посмотрел в мутное стекло двери (в самом зале зеркал, разумеется, не было).

Увидел нового себя: с опухшей мордой, расцветающим фингалом, опущенными уголками губ, потухшими глазами.

Вышел, побрел в сторону дома, не поднимая глаз от земли.

В кармане всё еще влажных после давно закончившейся грозы штанов что-то ощущалось.

Остановился, сунул руку, вынул две размокшие, распавшиеся на сопливые частицы сторублевки – свой сегодняшний заработок на консервном заводе.

Непонимающе посмотрел на собственную ладонь. Затряс ей, с отвращением смахивая липкие комки.

Остатки купюр цеплялись за кожу и, кажется, пытались обвиться вокруг пальцев.

20

Новенький подолгу слушал симфонию ночного интерната, лежа с открытыми глазами и даже не пытаясь уснуть. Пацаны сопели, всхлипывали, разговаривали во сне. Кто-то дышал со свистом и бульканьем, как игрушка, которую Степа помнил из совсем