"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Фьють-тири-тири.

Фьють-тири-тири.

Олейников, чья кровать находилась рядом со Степиной, каждую ночь плакал. Не просыпаясь, часами трясся, всхлипывал.

Перепуганный Новенький пытался его будить, но сосед каждый раз подрывался с удивленным заспанным видом, – даже слёзы, кажется успевали за эти секунды высохнуть на его щеках.

– Петренко, ты чего бузишь? – откуда-то было у него это смешное, старушечье слово. – Дай спать, заебал.

Степа быстро отстал. Главное правило интернатской жизни он уже понял: не трогай никого – и тебя трогать не будут. Под «трогать» при этом понималось всё: от обиды до сочувствия, от предложения помощи до реального удара. Просто не проявляй ни к кому никаких эмоций.

Новенького это устраивало.

Неожиданно для себя он нашел отдушину в расширенных уроках труда. В интернате готовили будущих сотрудников комбайнового, вертолетного и других областных заводов. Здесь был настоящий цех с настоящими станками, и работе на фрезерном и токарном оборудовании в учебной программе уделялось гораздо больше времени, чем всем остальным предметам, вместе взятым.

Новенького это устраивало.

Вопреки его смутным ожиданиям, мастером фрезеровочного цеха был не пузатый дядя с усами, а вполне библиотечного вида пожилая женщина в очках – Нина Артемовна.

К станкам их подпустили далеко не сразу: сначала были многочасовые лекции по технике безопасности. Впрочем, от них и Степа, и, насколько он понимал, все остальные мысленно отключались – потеря пальца или даже руки уже не стала бы самым страшным событием в жизнях обитателей интерната.

Начинать полагалось с реймусовых станков – строгать паркетные досточки. Степе это было неинтересно, мучительно даже, – он сам не понимал, почему. Не нравилось превращать разные, уникальные, индивидуальные кусочки дерева – в безжизненные прямоугольники?.. Раздражала монотонность такой работы и необходимость быть постоянно сконцентрированным на миллиметрах отреза?..

Нина Артемовна обратила на это внимание; сказала:

– Петренко, а давай на фрезерном попробуем? Знаешь как: без задания, возьми обрезок древесины, – так и говорила, формально: «древесины», – и сделай, ну, просто что-нибудь. Что захочешь.

Крутившийся рядом Ишханов фыркнул, забормотал: а че он, а че не мы, а че, а че?

Хотя у него-то как раз одинаковые паркетные досточки получались лучше всего.

Новенький безразлично пожал плечами и пошел к ящику с обрезками за деревяшкой.

– Ох, Немтырёк, – едва слышно сказала Нина Артемовна; несколько раз быстро моргнула; протерла под очками глаза: цеховая пыль, наверное, налетела.

Степа не помнил, как впервые прикоснулся бруском к поверхности станка, и не помнил, когда к нему пришло новое ощущение; казалось, оно всегда было где-то внутри, просто сейчас вдруг выглянуло наружу.

Оказалось, он откуда-то знает, что́ живет внутри деревяшки. Он не беспокоится о том, как именно он выпустит это что-то наружу. Не расстроится даже, если у него не получится с первого раза. Нужно просто дать дереву возможность петь – и чуть-чуть ему в этом помогать.

…Вскинулся, только когда станки хором замолкли, – занятие закончилось. Весь в стружке и желтой пыли, захлопал глазами под защитными очками.

Посмотрел на обрезок дерева в своей руке: бесформенный, в неумелых пропилах, ничем пока не напоминающий живущую внутри себя фигурку птицы.

Он впервые за невесть сколько времени улыбнулся – коротко, неуверенно, глазами и уголками губ.

Нине Артемовне, наблюдавшей за ним через головы учеников, снова нанесло в глаза пыли.

Никто не заметил, как Олейников что-то шикнул Ишханову, вытащил его из цеха и горячо зашептал ему на ухо в пустом коридоре.

Ишханов сначала мотал головой, делал недовольное лицо.

Потом замер.

Молча слушал с округлившимися глазами.

Наконец, кивнул.

21

Аркаша совершенно забыл про анонсированный неделю назад классной руководительницей медосмотр. Осуществлял который, к тому же, не снулый школьный фельдшер, а крайне неприятная незнакомая женщина с усами.

Пух пытался было сначала сбежать (типа, у него важные внеклассные занятия; вернули), потом отбрехаться (дескать, я завтра по направлению сам в поликлинику схожу; не прокатило), но в конце концов смирился. Бледный, но гордый (так Аркаша видел себя со стороны), он повиновался приказам усатой женщины, совершал унизительные телодвижения, стягивал трусы и вертелся, как… как… как раб на невольничьем рынке, вот как!

Под конец этого издевательства усатая, записывая что-то в своих листах, снисходительно сказала себе под нос:

– Пахать на тебе надо, Худородов.

Красный, вспотевший и злющий Аркаша, засупонивавший штаны и рубашку, одновременно приободрился – и еще сильнее взбесился. Потому что, конечно, с одной стороны приятно, когда тебе впервые за черт знает сколько времени не надо передавать родителям записку с каракулями, среди которых очень хорошо читается слово «ожирение». А с другой стороны – какого вообще хрена! «Пахать!..» Он, Аркадий Натанович Худородов, будущее светило (в пока непонятно какой области) науки, не собирается губить свою блестящую карьеру, занимаясь скотским физическим тру…

– Правый рукав закатываем, – усатая словно нарочно дожидалась, пока он полностью оденется и застегнет самую последнюю крохотную пуговку на запястье.

Пух сразу сообразил, к чему это всё идет.

– А у меня противопоказания, мне нельзя, – залепетал он, – я, ну, никогда манту не делаю, потому что…

– Справка есть из поликлиники? – Мучительница, отложив свои записульки, навинчивала на шприц новую иглу.

Аркаша мыкнул – вопрос был риторическим.

– Записка есть от родителей?

– Я могу через полчаса принести, – он чуть не ляпнул правду: «написать». – Ну пожалуйста, мне правда нельзя!

Свою манту он, конечно же, в итоге всё равно получил – и теперь шел домой, злобно шипя и стараясь не чесаться под рукавом. Самое обидное, что небольшая аллергическая реакция на туберкулин у него в самом деле была, и если бы не проклятая рассеянность, то Пух пришел бы на экзекуцию с запиской от Софьи Николаевны. Да что там: еще год назад мама бы сама заявилась в школу и, несмотря на его протесты, категорически («вы слышите, ка-те-го-ри-чес-ки!») запретила бы осуществлять подкожную туберкулиновую пробу ее единственному сыну.

Что-то подсказывало Аркаше, что больше с такими выступлениями мама в школу никогда уже не придет.

Облегчение во второй раз за сегодняшний день смешалось с приступом злости.

Дома настроение не только не улучшилось, но совсем наоборот.

Еще из подъезда Пух услышал какой-то нездоровый перестук и приглушенные возгласы со словами «твари», «суки» и «покажу».

«Намочить бы эту сраную манту, – яростно подумал Аркаша, – и сдохнуть к чертовой матери!»

Несмотря на отказ супруги в финансировании его затеи, Натан Борисович добыл где-то большую красно-белую печатную машинку, стопку бумаги и несколько листов копирки. Со всем этим добром отец обосновался на кухне: