"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Ему нужно было только убивать.

– Это, кстати, правда, – вдруг согласился белесый. – Мне тут счет за свет и отопление приcлали, так это пиз… Совершенно неприемлемо.

Вспомнил, что при исполнении. Спросил:

– Так про Сманько, Сергея Петровича. Видели, слышали что-то?

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, на секунду задумалось. Убить этих двоих сейчас было бы просто и необходимо, – но, судя по их уверенному виду и форменной одежде, за ними придут другие, а за теми еще другие, и еще. И быстро. И всех их тоже нужно будет убивать. А для этого то, что больше не было Тельманом Денисовичем, еще не набралось сил.

– Очень хороший, положительный человек. Я с ним рыбой делился, когда улов был. Не представляю, кто мог его убить и почему.

Дед помолчал и, как бы вспомнив что-то, добавил:

– Такая трагедия. Обязательно найдите и накажите злоумышленников.

– Угу, – мыкнул сразу потерявший к собеседнику интерес Оганесов. – Милиция разберется.

Развернулся, пошел к выходу, задев плечом старлея.

Тот в упор смотрел на пенсионера.

Что-то в нем, в этом одиноком несчастном старике, было неправильно. Глаза стеклянные, мимики нет, говорит как робот.

Как будто кто-то заранее написал ему текст. А кто-то другой, сидя в голове деда, читает этот текст по бумажке.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, дернуло правой рукой – непроизвольно, как судорога пробила.

Старший лейтенант Рак устыдился своих невесть откуда взявшихся подозрений: чего, в самом деле, доебался? Мало ли их таких, брошенных, одиноких, больных, переломанных быстрым временем стариков?

Вполсилы кинул руку к фуражке:

– Не задерживаем. Вы поглядывайте, гражданин, по сторонам. Проявляйте бдительность.

Не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, закрыв за собой едва не выбитую несколькими минутами раньше дверь.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, смотрело в одну точку, не двигаясь.

Шли часы.

26

Разбуженный бесцеремонным тычком среди ночи Ишханов зевал, ошалело моргал и не понимал, чего от него хотят, – но Олейников был неумолим: не говоря ни слова, он тащил товарища за рукав футболки во внутренний двор интерната.

Они прошли через кухню, вышли из подсобки в прохладную апрельскую ночь, обогнули длинное здание, миновали задний двор, вышли к штабу. В потемках и на ветру ива выглядела стремно: шепталась сама с собой, едва уловимо потряхивая космами.

Ишханов окончательно проснулся, выдрался из хватки Олейникова и огрызнулся:

– Что ты доебался-то, как пьяный до радио?! Что там у тебя?

Олейников молча шагнул сквозь ветви.

Делать было нечего. Ишханов отправился следом.

Собирался было сказать еще какую-нибудь гадость, развернуться и уйти обратно в спальню: в интернате он жил не первый день – и хорошо знал, что крыша у его обитателей едет по-разному и с неравной скоростью, но с одинаковой неотвратимостью.

Вдруг остановился.

Протер кулаками глаза – думал, обрывки сна еще цепляются за разум, морочат голову.

Но нет: невесть откуда взявшаяся под ветвями ивы дверь никуда не делась.

Деревянная дверь с круглой ручкой и табличкой «Не входить!».

27

– Я не понимаю, – злобно сказал в пространство Сергей Валентинович Сухомлин, глядя в свои бумажки.

Ротарь услышал, но не отреагировал. Стоял, осматривал белое полотно свежеотлитой рамы – и пытался ответить себе на вопрос, что конкретно он хочет там разглядеть.

Ему, в общем, делать было сегодня больше нечего: кому надо – прозвонил, кого надо – надраконил по контролю качества, кому надо – отнес тощий, но нестыдный конверт. Посидел в офисе, в очередной раз перепроверяя тысячу раз перепроверенные накладные. Во второй уже за неделю раз сменил код на сейфе – лучше перебдеть, чем потом сопли на кулак мотать. Решил съездить напоследок на производство, где и нашел погруженного в чертежи главного инженера.

(Ротарь боялся признаваться себе, что не хочет домой.)

– Почему не сходится?! – снова подал голос Сухомлин.

Раздраженно шлепнул ладонью по столу, едва не перевернув чашку с давно остывшим чаем. Вскочил. Увидел Ротаря, ойкнул, схватился за сердце.

– Иван Андрияшевич, вы чего, нельзя ж так пугать!..

Он упорно и принципиально называл старшего партнера на «вы» и по имени-отчеству; Ротарь сначала пытался отвечать тем же, но чувствовал себя при этом так напыщенно и нелепо, что быстро сдался.

– Извиняй, Серег, не хотел побеспокоить. Что там у тебя?

– Да там, – Сухомлин неопределенно махнул рукой. – Не бьется никак, не пойму. Не могу сосредоточиться. Хрень какая-то.

Снова сел, уперся взглядом в чертежи. Ротарь опустился на угол стола, посмотрел на хитросплетение линий и цифр, покрывавших ватманские листы. Мыкнул, как будто что-то понял (он не стеснялся признавать, что в ряде моментов не очень хорошо разбирается по нюансам производства – для этого и нужны партнеры). Неожиданно для себя сказал:

– Блять, давно так накатить не хотелось.

Сухомлин молча поднял в ответ глаза.

В них читалось: водка, еще водка, круговорот бездны синего безмыслия, снова водка, до упора, до предела, до беспамятства, до врачебной каталки в БСМП–2.

Сергею Валентиновичу Сухомлину очень давно так не хотелось не просто накатить, а наебениться до смерти.

– Да я не подловить или что-то там, – спохватился Ротарь. – Реально как-то… Сил нет.

Замолчали.

Сухомлин пытался вспомнить, когда и с кем в последний раз говорил по-настоящему, без алкогольной бравады (позже – алкогольного самоуничижения), страха, истерики, осторожности. По всему выходило, что безнадежно давно: родителей рано не стало, в школе было черно и мутно, институт прошел в круговороте дымных квартирных тусовок и закончился ранней женитьбой на Светке, уже на тот момент сильно беременной. Всё, что произошло после этого, Сергей Валентинович старался забыть – было не до разговоров по душам. И уж тем более он ни перед кем не открывался после того, как заново собрал свою жизнь по кускам и запер глубоко внутри всех своих демонов.

Сухомлин-старший знал: демоны всегда найдут способ выбраться наружу.

– Короче, я это, поеду, – Ротарь, которому стало неловко и даже стыдно, сполз со стола. – Ты давай тут, не сиди долго. Завтра вареный будешь, а нам дела делать.

– Иван Андрияшевич, а у вас дети есть? – спросил в спину уходящего начальника Сухомлин.

Ротарь замер, напрягся. Лясю и ее состояние он не обсуждал ни с кем, но слухи по городу, конечно, ходили: у врачей, которых Ротарь постоянно дергал по своему вопросу, не держалась в жопе вода. Но обсуждать такие вещи с сотрудниками, даже такими ценными, как Сухомлин, он совершенно точно не собирался.

Развернулся, посмотрел настороженно. Ответил вопросом на вопрос:

– А у тебя?

– Да лучше бы, блять, не было, – вдруг сказал