"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Вдруг Пуху пришла в голову интересная мысль. Он оглянулся на входную дверь, зачем-то выглянул в окно (там уже вовсю зеленели кусты, из-за чего в квартире Худородовых стоял вечный полумрак), задернул плотнее кухонную занавеску и взял из стопки лист копировальной бумаги. Сощурился, вглядываясь. Нет, ничего не разобрать: дряхлая копирка едва не рассы́палась у него в руках. Отложил, взял следующую. Здесь повезло больше. Посреди листа читались продавленные (отец явно со всей дури молотил по клавишам машинки) обрывки фраз: «кровавый режим Ельцина не оставляет нам, людям труда…». Хмыкнул: нашелся человек труда! Вчитался дальше: «…единственным выбором остается немедленное, решительное, недвусмысленное», дальше невнятно, «только кровь способна смыть», снова невнятно, «отчаянный призыв к единомышленникам». Нижняя половина листа была запечатана строчками жирных XXXXX; как ни вглядывался Пух, различить ему удалось только обрывок слова «мороженое». Что?.. Какое еще мороженое?!

«Оружие»?!

Он аккуратно сложил листы копирки в том порядке, в котором взял их из стопки, помыл трясущиеся руки с мылом и сделал еще один короткий круг по квартире. Всё это больше не было похоже на невинное увлечение отставного профессора: от посланий веяло стремными, нехорошими взрослыми делами. С одной стороны, это было не его, Аркашино, дело. С другой – их семья и так уже сжалась, съежилась, необратимо изменилась за последние месяцы, – а Пух перемены ненавидел, и очень не хотел, чтобы они продолжались. Пусть всё будет хотя бы так, как сейчас!

Аркаша вдруг всем нутром сразу почувствовал: всё будет гораздо, гораздо хуже. И очень скоро.

К горлу подкатил липкий комок, состоящий из докторской колбасы, пошехонского сыра и «сникерса». Пух, зажимая рот руками, кинулся в уборную. Давясь полупереваренной массой, рванул дверь, дернул вверх крышку унитаза, упал на колени и затрясся в пароксизмах рвоты.

Отец, естественно, вернулся домой как раз в момент, когда Аркашу полоскало в туалете: Пух содрогающейся спиной почувствовал, как Натан Борисович навис в дверном проеме. От мысли о том, какой нудной, многословной и предсказуемой выволочке он сейчас подвергнется, желудок снова свело спазмами.

Но нет:

– Ты даже не представляешь, сын, какому унижению я только что подвергся! – сказал Худородов-старший куда-то поверх бьющегося в судорогах Пуха. – Я отправился на почтамт и проверил ячейку до востребования, адрес которой указал в своих письмах. Догадайся, сколько откликов получил мой манифест спасения России? Назови любую цифру! Первое, что придет в голову! Вот просто угадай!

Аркаше ничего угадывать было не надо.

Он липко откашлялся, поднялся на нетвердых ногах и повернулся к отцу.

– Нисколько! – проревел Натан Борисович. – Ни одной вшивой отписки! И эти твари будут потом говорить о свободе слова!

Последнюю часть реплики он взял в издевательские фонетические кавычки; даже лицо скорчил совсем по-детски, как кривляющийся ребенок.

– Удивляются еще потом, что страна скатилась в такую беспросветную… бездну!

Хотя почти никто этому особо не удивлялся.

Пух, успевший проклясть и выброшенные конверты, и очевидно просроченный «сникерс», и всю разом Взрослую Хренотень, и свою жизнь в целом, попытался протиснуться мимо отца из уборной.

Натан Борисович схватил его за плечо, повернул к себе и неожиданно ровно сказал:

– Раз они не хотят по-хорошему – будет по-плохому.

30

Крюгеру и раньше-то не было особо интересно проводить время в подвале: он ходил туда из протеста (сам не понимая, против чего) и из ненависти (сам не понимая, к кому). Но в последнее время находиться там стало совсем тошно.

– А она, понял, говорит: «Меня мамка готовить не учила», – буровил Дыня, отхлебывая джин-тоник из мутной полуторалитровой бутылки. – А я такой: «В каску брать она тебя тоже не учила, но ты ж, по ходу, умеешь!».

Присутствующие зашлись воем. Смеялись те, кто слышал эту шутку несколько раз и от разных людей; смеялись даже те, кому было не смешно; смеялся и Крюгер, которому больше всего хотелось сейчас выплыть из розовой ваты и увидеть вокруг себя покалеченных, скулящих, давящихся кровью стачкинских гопников.

Скрипнула входная дверь, и на пороге нарисовался Миха Акула.

Подвал еще пульсировал гнусным весельем, Дыня досасывал с горла остатки синьки, кто-то в полутьме начал рассказывать очередную приколюху, – но атмосфера неуловимо изменилась.

Акула с неприязнью осмотрел присутствующих и кивнул Крюгеру, отзывая его наружу, в темный подземный коридор. Там по-взрослому, с силой поздоровался за руку, неуютно близко придвинул лицо к старающемуся не скривиться Вите и сказал:

– При этих не кайф по-нормальному общаться. Щеглы, блять, недоделанные. Че ты там, собрал со своих сегодня?

Повисла неприятная пауза.

Дело было в том, что Крюгер по-прежнему ненавидел принимать у отца подачки (однако не перестал), но в последнее время передумал сливать их на Акулу и всю прочую подвальную нечисть. Покупать всякую ненужную дрянь тоже больше не хотелось, но Витя решил, во-первых, сходить на книжный рынок у бассейна «Волна» и посмотреть там что-нибудь по физике за пределами школьной программы, а во-вторых… Ну, мало ли. Вдруг когда-нибудь он снова будет идти с Олей из школы, а она в тот день не успеет пообедать. Или, например, захочет в парк, покататься на аттракционах. Или вдруг у нее скоро день рождения; надо будет, кстати, как-нибудь аккуратно выяснить, когда он.

– Крюгер, ты че? – голос Акулы вернул его в сырую подвальную реальность. – Але-мале?

Для убедительности он пощелкал перед Витиным лицом пальцами.

– Я, это, – вскинулся Витя, – там у лоха, короче, несрост. На этой неделе никак не получается. Он потом, понял, принесет. Там какие-то у него, ну… неприятности.

Он вдруг услышал себя со стороны: глупые, чертячьи слова; неуверенный лепет. Покраснел лютым, малиновым румянцем – неразличимым, к счастью, в подвальном мраке.

Исходить на говно Акула, вопреки ожиданиям, не стал. Вместо этого он сочувственно сказал:

– А, да? Ну надо же, какое ебаное неудобство. Так ты, Витюша, уж реши этот вопрос как-нибудь. Объясни васе, что это проблемы не твои, а его. Понял?

Вопреки себе, Крюгер мрачно кивнул.

Акуле этого было недостаточно.

– Понял – так повтори.

Витя больше всего хотел сейчас погрузиться в ярость – не принесенную демоном, а свою собственную, за которую его и приняли на подвале как своего. Кинуться на эту недоделанную акулу, месить как и чем попало, невзирая на последствия.

– Это не мои проблемы, а его, – услышал свой безжизненный голос.

– Садись, пять, – гыгыкнул собеседник. – Всё, разбег.

Акула сунулся было обратно в подвал, но на пороге обернулся, словно что-то вспомнил.

– Только это,