"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Ротарь, так до конца и не верящий услышанному, резко переключился с просительного блеяния в свой обычный, босяцко-панибратский деловой режим:

– Вы мне тогда дайте кого-то из своих, я с пацанами свяжу. Они завтра же буквально подъедут, всё промеряют, всё сделают как в лучших домах Лондо́на и Парижа, ха-ха!

Ашот Суренович на дурацкую шутку не отреагировал, взял из специальной подставки на столе чистый лист бумаги, ровно написал на нем имя, фамилию и телефон, сложил вдвое и подвинул в сторону посетителя.

– Это мой заместитель, сотовый номер. Пусть там скажут, когда будут звонить, что глобально по окнам вопрос с Ашотом Суреновичем решен.

Но и на этом чудеса не закончились. Когда Ротарь уже встал, обеими руками пожал одну руку завхоза, шутканул еще одну прощальную шутку (Суренович снова сделал вид, что ее не услышал) и повернулся к двери, ему в спину прозвучал тихий голос хозяина кабинета.

– Иван Андрияшевич, я прошу прощения, если лезу не в свое дело…

Ротарь замер, боясь обернуться. Завхоз продолжал:

– По имеющейся у меня информации, у вас сложилась непростая ситуация в семье. Если позволите, я представлю вас одному из лучших педиатров бывшего СССР, светилу мирового уровня. Он мой близкий друг, работает в Ереване, но на следующей неделе приедет погостить сюда, в Ростов.

Ротарь понял, что сейчас заплачет. Взял себя в руки, сильно укусил изнутри за щеку, скривился от боли; наконец, повернулся: Ашот Суренович протягивал ему второй сложенный вдвое лист бумаги – гораздо более важный и ценный, чем первый.

– Я просто даже не знаю, как вас благодарить, – сказал Ротарь срывающимся голосом, пряча бумагу во внутренний карман куртки. – Хотите, я вам бесплатно все окна во всём здании захерачу?

Завхоз ровно, уголками рта, улыбнулся.

Ротарь всё не мог успокоиться, захлебывался словами:

– Я просто, честно, ну, не думал, что так бывает. Думал, вы тут все…

Осекся.

Ашот Суренович закончил его мысль:

– …говно конченое?

Ротарь замешкался, но в итоге неуверенно кивнул.

– А вот, как видите, не все, – сказал завхоз. – Всё, прошу извинить, у меня следующая встреча.

Ротарь не помнил, как вышел из здания обладминистрации, как дошел до брошенной за три квартала машины, как доехал домой.

Он впервые за (сколько? годы? всю жизнь?) очень долгое время по-настоящему верил, что теперь всё будет хорошо.

33

Олейников и Ишханов отнеслись к появлению двери по-разному.

Ишханов был уверен, что это чья-нибудь идиотская шутка, о которой надо рассказать директору интерната – и пусть взрослые разбираются.

Олейников, впервые услышав об этом, заорал:

– Т-ты дебил совсем?! Это мы ее нашли, она теперь – наша!

– Нахера она нам сдалась? Дверь же просто. Хоть и странная.

Накануне они ее обошли вокруг: оказалось, что с обратной стороны дверь точно такая же, с круглой ручкой и табличкой «Не входить!». Открывать пока не пытались – инстинкт самосохранения у интернатских был развит очень сильно. Сначала надо было понять, как да что.

Сидели в штабе прямо на первой робкой траве, распинав по сторонам мусор. Спорили.

– И что, она тут неделю стоит, и никто, кроме нас, не увидел? – спрашивал Ишханов. – Сто раз бы уже спиздили или разломали, на костер пустили.

– Я тебе говорю, она наша! П-просто наша, и всё!

– Хуйня какая-то. Наша, ваша… Давай Петренко покажем?

– Да ты охерел? – снова взвился Олейников; он в последние дни стал взвинченный, психованный. – Обойдется! Т-толку от него всё равно нихера не б-будет: бэ да мэ. П-пусть там это, деревяшки свои сраные строгает.

Для убедительности он плюнул себе под ноги.

Новенький действительно почти перестал общаться с друзьями. Он отходил от фрезерного станка, только чтобы бездумно посидеть на уроках, поесть и поспать. Птички получались всё лучше, но он уже знал, что внутри каждого деревянного обрубка живет бесконечное многообразие зверей, птиц, рыб, форм, – и всё это он хотел выпустить из дерева на волю. Приступы беспричинного страха больше не повторялись, зато ровный, фоновый ужас поселился где-то глубоко внутри него. Ворочался, гнездился. Умолкал только тогда, когда дерево в руках Степы открывало свое истинное предназначение.

– Я, короче, не знаю, – Ишханов встал и отряхнул штаны. – М-может, это вообще инопланетяне поставили.

Он поднял камешек и вполсилы пульнул его в дверь. Тот стукнулся и отлетел в сторону самым обычным, земным образом.

Олейников вскочил.

– Сука, ты чо творишь?! Т-только кинь еще что-нибудь в нее, я тебе… Я тебе… Руки-ноги п-переломаю!

Ишханов молча покрутил пальцем у виска, развернулся и пошел в сторону интерната.

Вскоре рядом запыхтел догоняющий Олейников.

– Слушай, ты это, извиняй. Нашло что-то. Хер с ней, правда, с дверью этой. Стоит – и стоит, не нашего ума дело.

Ишханов для виду еще подулся, но скоро молча хлопнул друга по плечу – в том смысле, что извинения приняты.

Этой ночью Олейников снова спал спокойно, без слез.

Ему опять снился теплый свет, пробивающийся из-под невозможной двери.

34

Грузить сраные консервы Шаман ходил уже даже не из-за денег (каких?.. для чего?.. он уже почти забыл, зачем всё это затеял), а чтобы сохранить ощущение предсказуемости собственной жизни.

На школу он забил: всё равно поставят там в конце все, какие надо, оценки; а не поставят – так и хер на них. Кроме того, до майских праздников оставалось всего несколько дней, и никто уже ничего не делал; даже в старой, нормальной, школе учителя к этой неделе начинали массово исчезать на подозрительно синхронные «больничные».

Тренироваться он больше не мог себя заставить – не из-за вартановского нокаута как такового, а из-за навалившегося после него ощущения беспомощности. Перестал верить, что его тело способно двигаться нужным образом и с нужной скоростью. Перестал себя узнавать.

Саша догадывался, что дело ни в каком не в теле, а в голове. Это и в боксе, и во всей остальной жизни всегда было именно так.

Вспомнилось: еще давно, в Новошахтинске, когда он был совсем малы́м, у них на участке завелся кот. Темно-серого цвета, игручий, веселый. Не собственный кот Шамановых, а просто приблудная зверушка. Маленький Санек выносил ему в блюдце молоко; даже Леха (уже тогда противный и скорый на оплеуху) кошака полюбил и велел называть его почему-то Михаилом. Именно так – полным именем. Коту шло.

Одним утром Саша увидел, как Михаил закусился во дворе с другим уличным котом, реальным бандитом: уши рваные, полхвоста нет, глаза лютые, как у тигра. Как это заведено у кошаков, Михаил с