Край Времени - Майкл Муркок

Пафос, думал Джерек, настолько чужд природе его матери. Заметил ли он его в копии, которую встретил первой? Возможно…

— Я, конечно, обожаю сюрпризы, — продолжала она. — Я приветствую разнообразие. Это соль существования, как говорили древние. Значит я должна бы радоваться всем этим новым событиям. Этим «изложениям Времени» Браннарта, этим исчезновениям, этим приходам и уходам. Я удивляюсь, почему я чувствую… как это… «Беспокойство»? Встревожена? Ты когда-нибудь видел меня «встревоженной», мое яйцо?

Он пробормотал.

— Никогда.

— Да, я встревожена. Но в чем причина? Я не могу понять. В этом есть моя вина, Джерек?

— Конечно нет.

— Почему? Почему? Веселье уходит. Спокойствие покидает меня… а на их месте встревоженность. Ха! Заболевание путешественников во времени и в космосе, к которому мы в Конце Времени всегда имели иммунитет. До сих пор, Джерек…

— Нежнейшая из матерей, я не совсем…

— Если становится модным вновь открывать и заражаться древними психозами, тогда я против моды. Безумие пройдет. Что может поддерживать его? Новости Монгрова? Какие-нибудь махинации Джеггеда? Эксперименты Браннарта?

— Последние два, — предположил он. — Если вселенная умирает…

Но она уже переключилась на новую тему и снова выказала одержимость оригинала. Ее тон стал легче, но не обманул его.

— Возможно, это исходит от твоей миссис Ундервуд.

Это было заявлено с подчеркнутой интонацией. Перед именем и позади него были очень короткие паузы. Она ждала от него или защиты, или отрицания миссис Ундервуд, но он избежал ловушки.

Джерек ответил так:

— Великолепнейший из бутонов, Ли Пао сказал бы, что источник нашего смятения лежит внутри нас самих. Он уверен, что мы держим правду взаперти, а обнимаем иллюзию. И иллюзия, намекает он, начинает раскрывать, как таковая, себя. Вот почему, говорит Ли Пао, мы обеспокоены. Однако копия была одержима!

— А ты, Джерек! Когда-то веселое дитя! Умнейший из мужчин! Самый изобретательный из художников! Блестящий мальчик, как мне кажется, ты стал тусклым. И почему? Потому что Джеггед подбил тебя сыграть любовника! Как это примитивно…

— Мама! Где твоя мудрость? Я уверен, что мы скоро поженимся. В ее отношении ко мне многое переменилось…

— Какой восторг! Отсутствие у нее доброго юмора удивило Джерека. — Твердейший из металлов, я умоляю, не делай из меня просителя! Разве я должен усмирять мегеру, когда я был уверен в добром расположении друга?

— Надеюсь, я больше, чем друг, частица моей крови! Ему пришла в голову мысль, что если он вновь открыл Любовь, она открыла Ревность. Неужели одно не может существовать без другого?

— Мама, я прошу тебя подумать…

Из-под сомбреро послышалось фырканье.

— Я вижу она поднимается. У нее есть собственные Кольца?

— Конечно.

— Ты думаешь, это умно, давать дикарю…

Амелия уже проплывала в пределах слышимости. На губах Орхидеи заиграла фальшивая улыбка.

— Ага! Миссис Ундервуд. Какая восхитительная простота вкуса — голубое с белым!

Амелия Ундервуд не сразу узнала Железную Орхидею. Вежливо кивнув, она отказалась игнорировать вызов.

— Ну что вы! Какая потрясающая экзотика таится в вашем малиновом, миссис Карнелиан.

Наклон сомбреро.

— И в какой же роли вы здесь сегодня?

— Сожалею, мы пришли сами по себе. Но разве я не видела вас прежде в том ящикообразном костюме, затем попозже в желтом плаще оригинального вида? Так много превосходных костюмов.

— Да, здесь есть одна в желтом, я забыла. Иногда меня одолевают столько интересных идей. Вы, должно быть, думаете, что я грубовата, дорогой предок?

— Что вы, пышнейшая из Орхидей.

Джерек удивился. Он в первый раз услышал, как миссис Ундервуд использует подобные выражения… Его начала веселить эта встреча, но Железная Орхидея отказалась продолжать разговор. Она наклонилась вперед и благословила сына показным поцелуем, чтобы уязвить Амелию Ундервуд.

— Браннарт прибыл. Я обещала ему рассказать о 1896 годе. Иногда, хотя не редко, он бывает скучным. Пока, дорогие детки.

Она сделала пару пируэтов вниз. Джерек не мог понять, где же она увидела Браннарта Морфейла, потому что горбатый хромоногий мудрец нигде не был виден.

Амелия Ундервуд снова взяла его за руку.

— Ваша мать кажется расстроенной. Где ее обычное самодовольство?

— Наверное она перестаралась с копиями, их слишком много, поэтому каждая из них слабовата, — объяснил Джерек.

— Однако у нее хватает сил относиться ко мне, словно к врагу…

— Нет, Амелия. Просто она немного не в себе.

— Хотя, с другой стороны, это здорово, когда тебя принимают всерьез. Я польщена, мистер Карнелиан.

— А я очень беспокоюсь за нее. С ней такого никогда не бывало.

— Вы считаете, что это связано со мной?

— С ней творится что-то подобное тому, что мы с вами испытали в Девоне, потеряв возможность влиять на события. Это тревожное ощущение.

— Я еще не забыла его, мистер Карнелиан.

— Может, она как-то свыкнется со всем, не в ее характере — противостоять и сопротивляться.

— Я могла бы научить ее этому.

Джерек, наконец, уловил иронические нотки в голосе Амелии и внимательно посмотрел на нее. Глаза ее смеялись. Он подавил желание обнять ее и только нежно прикоснулся к руке.

— Вам удалось их развлечь, — спросил он, — там внизу?

— Надеюсь, удалось. Ваши пилюли помогли мне избавиться от проблем, и я чувствую, будто говорю на своем собственном языке. Но с идеями намного сложней… Ваши представления очень отличаются.

— Но вы перестали их проклинать.

— Это не значит, что я стала одобрять их, просто я поняла, что злостью отрицания ничего нельзя добиться.

— Мне кажется, вы берете вверх. Именно это и не нравится Железной Орхидее.

— Меня приняли в вашем обществе, и я имею успех, но это чревато многими осложнениями.

— Какими? — Джерек поклонился Алому О’Кэле в образе Королевы Британии, который отсалютовал в ответ. — Все интересуются моим мнением, спрашивают о костюмах.

— Бедное воображение.

— Вовсе нет. Все эти костюмы превосходны, но среди них нет ни одного из моего столетия. Постепенно представления о моей эпохе исчезли, и теперь ваши знания очень поверхностны.

— Странно. Именно об этом веке мы знаем больше, чем о других. — Джерек был озадачен. — Я досконально изучил его и ввел на него моду. А чем вам не нравятся костюмы?

— Как костюмы они ничего. Но очень немногие отвечают теме 1896 года. Некоторые из них разделяет тысячелетие. Вот этот мужчина в лиловых парусиновых панталонах, что несет поджаристый (очень аппетитный с виду) пирог со свининой на голове — он во всеуслышание заявил, что он — Гарольд Хардред.

— Первый министр?

— Нет, мистер Карнелиан. Костюм невозможен в любом случае.

— А вдруг он и есть тот самый Гарольд Хардред? Как вы думаете? В наших питомниках