Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

Тихо! – рявкнул он, дыхание, пахнущее мятой и формалином, ударило ей в лицо. – Не буянь! Сестра! Успокоительное, сейчас же! – бросил приказ в сторону двери, где сиделка замерла, как кролик перед удавом.

Лидия услышала торопливые, шаркающие шаги, затихающие вдалеке. Сердце колотилось, как бешеное, о ребра.

-Я спокойно спрашиваю! – прошипела она, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. – А вы... ведете себя как тюремщик!

Уголок его губ дрогнул в кривой, беззубой ухмылке.

-А вы, сударыня, забыли о приличиях, позволив мужу сдать вас сюда. Он щедро оплатил ваше лечение… особого рода. Теперь лежите смирно. Или познакомитесь с смирительной рубашкой.

В его словах змеилась недвусмысленная угроза и намек на нечто гораздо худшее, чем смирительная рубашка. В палату вбежала Марфа, дрожащей рукой сжимая шприц. Мутная, желтоватая жидкость внутри казалась ядовитой. Запах спирта ударил в нос, когда доктор грубо выхватил шприц и протер кожу на ее руке – жест был не дезинфекцией, а меткой жертвы.

-Не двигайся, – голос его был ледяным и плоским, пальцы впились в ее запястье как тиски. – Будет больно. Иглой он не колол – вонзал. Холодное жжение поползло по вене, как змея. Лидия зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть.

- Доктор, – голос Марфы прозвучал надтреснуто, как струна перед разрывом, – но они же… говорили, никаких лекарств. Только наблюдение… пару дней… – она не смотрела на Лидию, уставившись в пол, но в ее тоне была тень отчаянной попытки защиты.

Доктор резко обернулся к ней. Его глаза сверкнули чистой, немотивированной яростью. Он наклонился к Марфе так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и прошипел – тихо, но с такой сконцентрированной ненавистью, что воздух вокруг них словно замерз:

- Не твое дело, Марфа! – каждый слог был как удар ножом. – Следи за ней. Делай, что скажу. Если проговоришься – сама окажешься на ее месте. У нас тут невменяемая пациентка, поняла? Или ты забыла, как это – лежать на койке? Хочешь вспомнить? Насовсем?

Марфа побледнела, как саван, кивнула, сжавшись в комок, и отвернулась к стене, ее плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. «Я тоже когда-то была здесь пациенткой...» – эхом прозвучало в памяти Лидии, обретая теперь леденящий смысл. Доктор, увидев, что Лидия обездвижена наркотиком, разжал пальцы с таким видом, будто сбрасывал грязь, и вышел, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре – звук отступающей угрозы.

Сознание Лидии поплыло, как щепка в черной, маслянистой реке. Тяжелая, липкая волна накрыла с головой. Темнота. Бесконечный, давящий каменный коридор. Босые ноги Лидии ступали по ледяному полу. Оглянуться – нельзя: за спиной нарастала глухая стена, подталкивая вперед. Впереди – теплый, золотистый шар света.

Она шла к нему, и свет не просто светил – он источал тепло, обещая спасение от холода и ужаса. И вот, в самом центре света, возникло лицо. Улыбающееся, родное лицо матери... но черты плыли, искажались, становясь тоньше, острее, знакомыми по-новому... «Верея?» – мелькнула смутная, хрупкая надежда, прежде чем образ начал расплываться, как акварель под дождем.

Лидия резко вдохнула, словно вынырнув из ледяной бездны. В легких запершило. Она открыла глаза. Та же палата-клетка. Тот же запах карболки и отчаяния. Марфа сидела на табурете, вцепившись в подол платья, ее глаза были красны от слез. Лидия открыла рот... Марфа резко поднесла палец к губам:

-Тшшшш! Тише смерти!

Лидия сжала губы, вопросительно глядя на женщину. Та наклонилась так близко, что Лидия почувствовала запах дешевого мыла и страха. Шепот был едва слышен, губы почти не шевелились, но глаза горели отчаянной решимостью:

-Пока не заберут. Дня два-три потерпи. А пока… – она оглянулась на дверь, как загнанный зверь, – прикидывайся, что спишь. Поняла? Так спасешься от лишней дозы. И от его… «осмотров». Он ненавидит, когда бодрствуют. Видит в этом бунт.

Она кивнула на дверь, откуда уже доносился мерный, тяжелый топот – шаги палача, возвращающегося. Сердце Лидии бешено заколотилось. Она кивнула, едва заметно. Комок ледяного страха встал в горле. «Притворяться. Выжить.» Она резко зажмурилась, стараясь дышать ровно и глубоко, как в глубоком сне. Веки дрожали, но она сжала их сильнее. Где-то вдалеке, сквозь толщу стен, донесся глухой удар церковного колокола – один… два… Звук был похож на погребальный звон.

Топот остановился у двери. Дверь со скрипом отворилась. Холодный воздух коридора ворвался в палату.

- Ну? – голос доктора прозвучал как удар хлыста по открытой ране. Лидия почувствовала, как Марфа вся сжалась рядом.

-Все так же, батюшка-доктор, – ответила Марфа, голос дрожал, но звучал покорно-пластично. – Не приходит в себя. Дышит ровно, тихо… Как ангелочек…

Тяжелые шаги приблизились к койке. Лидия чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, липкий, как смола, изучающий каждую ложбинку под одеялом, каждый мускул лица. Она замерла, изо всех сил подавляя дрожь, сжимая веки до боли, затаив дыхание.

«Не двигаться. Не дышать громко. Быть камнем.»

Холодный пот выступил на висках, сползая каплями за уши. Сердце колотилось так громко, что казалось, эхо разносится по всей палате. Запах мяты и формалина снова повис в воздухе, густой и удушливый.

- Хм… – протянул он после мучительной паузы, которая показалась вечностью.

– Хорошо. Пусть спит. – Шаги отдалились от койки. – Но смотри у меня, Марфа. – Голос понизился до опасного, змеиного шепота.

– Сообщишь мгновенно, как только шевельнется. И не вздумай меня обманывать. Иначе… – он не договорил, но в тишине прозвучало громче слов: «Сама окажешься на ее месте. Навсегда.»

- Слушаюсь, доктор. Слушаюсь- прошептала Марфа, и Лидия услышала, как тот развернулся и вышел, хлопнув дверью с таким звонким ударом, что задрожали стекла в раме. Его шаги затихли, растворяясь в гулкой дали коридора.

Только когда скрип половиц окончательно стих, Лидия осторожно, как вор, приоткрыла глаза. Марфа стояла у двери, прижав ухо к дереву, ее спина была напряжена, как тетива лука, готовая сорваться.

- Кто он? – выдохнула Лидия, голос сорвался на шепот, хриплый от напряжения. – Почему… почему вы его боитесь? И почему помогаете мне? - вопросы вырывались, спотыкаясь, полные страха и недоумения.

Сиделка медленно обернулась. В ее усталых, запавших глазах плескалась глубокая, старая боль, как в заброшенном колодце.

-Боится его вся эта больница, детка, – тихо сказала она, обхватив себя руками, будто от холода. – А я… я помогаю, потому что помню. Помню этот ужас. Я тоже когда-то была здесь пациенткой - она отвернулась, смахнула невидимую