"Фантастика 2026-192". Компиляция. Книги 1-21 - Никита Киров

– Спасибо, краса! – не менее искренне ответил Горислав и выскользнул за ворота.

Однако, не успела я задвинуть засов, как калитка приоткрылась и рука Горислава метнулась к моей шее, заставив меня вздрогнуть всем телом. В голове мелькнуло, что он сейчас перережет мне горло, а сам скроется, и потом ищи его свищи. Глупая я и доверчивая. Только вдруг моего обоняния достиг запах, который не давал покоя с самого утра. Калитка захлопнулась, а за моим правым ухом остался желто-белый одуряюще пахнувший цветок. Я почувствовала, что не могу сдержать улыбку. Только горло отчего-то перехватило. Достав цветок, я прижалась к нему губами. Насколько же остро все чувствуется в этом мире. Как лезвием по еще не зажившей ране.

Серый фыркнул и негромко заскулил, видимо, почувствовав мое настроение. Я подошла к псу, дала ему понюхать цветок, отчего Серый чихнул и посмотрел на меня с укором. Я пристроила цветок за ухо и села на корточки около пса. На улице было свежо, но от прижавшегося ко мне Серого шло ровное и уютное тепло. Я долго гладила жесткую шерсть, стараясь ни о чем не думать, впрочем, взгляд сам собой то и дело возвращался к дровянице, где на пеньке лежал чуть закрученный кусок коры с непонятным рисунком. Можно было, конечно, страдать от мысли, что я снова на посылках, но лучше подумать, как передать рисунок Альгидрасу. Вдруг это важно?

А потом мои мысли вернулись к Гориславу. «Да не боюсь я твоего пса». Горло снова перехватило, и я тряхнула головой. Невозможно жалеть всех! Тут наверняка у каждого второго, копни поглубже, такая история вылезет, что слезами умоешься. Что ж мне теперь, над каждой рыдать?

– Прекрати, – прошептала я сама себе, отчего Серый вздрогнул и лизнул меня в щеку.

Я лишь сильнее прижалась к псу, крепко зажмурившись. Я справлюсь и не расклеюсь. Я же сильная. Серый встрепенулся, сбрасывая мои руки, и бросился к воротам. На этот раз не зло, а радостно. Звякнул навесной замок, скрипнула калитка. Добронега потрепала Серого по ушам.

– Ну, пусти! Завалишь! – оттолкнула она пса, но голос звучал ласково.

Я вспомнила свою утреннюю выходку и встала, отряхивая платье и не зная, куда деть руки. Добронега посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не было злости, только грусть.

– Мне очень стыдно, – пробормотала я. – Ты простишь меня?

– А как иначе, дочка? – вздохнула Добронега и шагнула ко мне, отпихивая с дороги Серого. Пес вертелся вокруг нас и поскуливал, точно чувствовал, что мы обе расстроены, а может, жаловался на незваного гостя – с него станется. Добронега отставила в сторону корзинку, которую тут же обнюхал Серый, и крепко меня обняла. Она ничего не добавила, но я почувствовала, что она на меня больше не сердится.

– Как раненые? – прошептала я.

Добронега обхватила меня посильнее и начала раскачивать. И я снова подумала, что она – настоящая мама и какое счастье, что я оказалась здесь с ней.

– Оправляются, хвала богам. Только Зим пока слаб. Но и он, волей Перуна, оправится.

Имя мелькнуло в мозгу какой-то ассоциацией. Я вспомнила, что Зимом звали мужа Желаны – Всемилиной подруги. Впрочем, вряд ли здесь один Зим на всю Свирь. Поэтому уточнять я не стала.

– Это хорошо, – прошептала я, все так же обнимая мать Радима и чувствуя, что Серый трется головой о бок.

– Только ты ведь о другом спросить хотела? – в самое мое ухо прошептала Добронега.

Я не смогла сдержать усмешку. Хотела. Я и спросить хотела, и увидеть его. При этом желание увидеть было не то чтобы сильным, нет… оно было словно назойливая мелодия – вертелось на краю сознания с того момента, как я открыла глаза сегодня утром. Убираясь в доме, споря с Гориславом, обнимаясь с Серым, я никак не могла отогнать это фоновое желание увидеть хванца и почему-то снова к нему прикоснуться. Это было странно.

– Получше ему, – негромко ответила Добронега на так и не заданный вопрос. – Каждый раз диву даюсь, как же хорошо его снадобья помогают. Другие они. И готовит он их иначе. Но помогают. Точно вправду чудесники те хваны.

Я покрепче обняла Добронегу в знак благодарности.

– Да какой он чудесник? Вон сколько на него всего сыплется.

– Но ведь спасают его боги всякий раз.

– Ты же понимаешь, зачем он побратимство разорвал? – прошептала я.

– Ты правда была там?

– Была. Плохо ему было. Обоим им плохо. А еще… княжеские воины не знали, как к нему подступиться, точно боялись.

– Правильно боялись, дочка. Как им было не бояться? О хванах ведь не просто так сказания складывали. Другие они. Будто выше людей. Так зачем же разорвал, по-твоему?

– Чтобы Радиму руки развязать, – проговорила я и почувствовала, как Добронега высвобождается из моих объятий и делает шаг назад.

Не перегнула ли я палку? Однако она лишь внимательно посмотрела на меня и чуть улыбнулась.

– Умница ты у нас все-таки. И выросла совсем. И знала бы ты, как на мать сейчас похожа. Иногда даже диву даюсь, как такое бывает.

Я замерла. Добронега впервые упомянула при мне мать Всемилы.

– Какой она была? – не удержалась я и тут же испугалась. Вдруг этот вопрос уже задавался Всемилой, и не раз? Как я объяснюсь теперь?

Однако я напрасно боялась. Добронега улыбнулась одновременно нежно и грустно и заправила мне за ухо прядь волос.

– Красивая она была, Найденка наша. Тонкая, как стебелек в поле. Нежная. Здоровьем только слаба была. Кашляла сильно да уставала быстро. Да все одно за все по дому хваталась. Улыбалась – точно солнышко светило. И было у нее что-то на душе. Глаза как озера бездонные. И что-то в них… глубоко-глубоко. Порой казалось, что она наперед знает, что будет. Бывало, ходила на Лысую гору. Уж сколько говаривали ей, что место недоброе, а она все одно – мостик, едва касаясь, птицей перелетит и бродит меж деревьев, словно разговаривает с ними. С людьми-то не могла, а с деревьями, цветами, травами точно шепталась о чем-то. И улыбалась все время ласково и нежно. Радимку как родного любила. Порой на колени к себе посадит, кудри ему перебирает и раскачивается, будто поет что-то там… внутри. А он точно эту песню слышит. Большой уже был, а все одно замирал, как дитя, на ее коленях и никогда не противился. Тоже ее любил. Славная она была. Тоскую я по ней.

Добронега быстро провела по щеке рукавом, будто я могла не заметить блеснувших в глазах слез и сорвавшегося голоса. Я почувствовала, как на мои глаза тоже навернулись слезы. И хоть не была эта женщина моей матерью, грусть затопила душу. Умом я не понимала, как можно любить меньшицу – вторую жену, приведенную в дом мужем, но, слушая сейчас Добронегу, я видела, что та говорит искренне.

Я снова обняла Добронегу, прошептав:

– Спасибо тебе за нее.

– Выросла ты совсем, – повторила Добронега, сжимая мои плечи. – Не поверишь, верно, но все думала, что ты подрастешь и скажешь, что у нее на душе было… О чем она все с деревьями шепталась?

Я усмехнулась сквозь слезы:

– Я бы рада, да только я не чудесница, как те хваны.

Добронега тоже усмехнулась.