Небесный эфир 1-5 - Павел Николаевич Корнев

простецы. Да и поздним вечером среди глухого леса, когда метет вьюга и скрипят под порывами ветра сосны, страшные истории о сгинувших без следа путниках отнюдь не кажутся пустопорожними бреднями и нелепыми выдумками.

По спине побежали колючие мурашки, то ли от пронзительного ветра и холода, то ли от недобрых предчувствий, я так и не понял. Да и не очень-то пытался разобраться. С эфирным полем происходило нечто странное, словно непогода распространилась и на него. Незримую стихию штормило и закручивало огромным смерчем-водоворотом, в самом центре которого находился некто Филипп Олеандр вон Черен, еще недавно — магистр-расследующий, а ныне — магистр-надзирающий Вселенской комиссии по этике.

И тут Болт захрипел и встал будто вкопанный. В снежной пелене вспыхнули два пронзительно-синих огонька, стремительным рывком, ломая ветви и бурьян, на дорогу выскочила огромная черная туша. Вепрь! Матерый дикий кабан с полыхающими синим пламенем глазами! И между нами — всего два десятка шагов!

Ангелы небесные!

Варежка полетела на дорогу, я выдернул из-за пояса пистоль и негнущимся пальцем утопил спусковой крючок. Крутанулось стальное колесо, сыпанул искрами кремень, вспыхнул порох на полке… И — ничего! Осечка!

Конь заржал и поднялся на дыбы, тут же дрогнул, неловко скакнул и начал заваливаться набок. Я едва успел высвободить из стремян сапоги и соскочить на дорогу, как Болт с диким ржанием забился в снегу. Из распоротого клыками вепря брюха толчками била темная кровь.

Сам кабан хоть и проскочил дальше, неожиданно ловко развернулся и вознамерился повторить атаку. Убежать от него я никак не успевал и потому выхватил второй пистоль. Все или ничего! Пан или пропал!

Лесное чудовище ринулось вперед, я прицелился и выстрелил. На этот раз обошлось без осечки, и ствол плюнул огнем, но свинцовый шар, хоть и угодил вепрю точно в один из горящих синевой глаз, остановить страшилище не смог. Я едва успел перескочить через затихшего коня, спасаясь от кабаньих клыков. Шпага? Даже не смешно!

Откатившись в сторону, я вытянул из правого рукава куртки волшебную палочку и крутанул ею, наматывая на осиновую ветвь непослушный эфир. Обожгло укусами незримых ос левую кисть, вспыхнули оранжевым формулы и знаки, но бить огненной стихией не пришлось. Вепрь, оказавшийся в холке никак не меньше трех локтей, оступился и уткнулся мордой в снег. Издох. Уцелевший глаз потух, перестал пылать синим недобрым огнем.

— Да! — проорал я, обращаясь неизвестно к кому. — Да! — рявкнул, перекрикивая вьюгу, и подкинул в воздух над собой сгусток разогретого эфира. Тот осветил все вокруг желтым свечением, будто маленькое рукотворное солнце. — Выходи! — завопил я, входя в раж. — Выходи, и я выпотрошу тебя и сожру сердце! Ну же! Давай!

Никто не вышел, никто не ответил. Некто — или нечто?! — промолчал, растворился в чащобе, исчез. Незримая стихия успокоилась, призрачный вихрь развеялся, лес уснул. Так или иначе, он получил, что хотел, — крови пролилось немало. Поземка быстро засыпала ее, оставляя на виду лишь розовые пятна.

Исключительно для собственного успокоения я обновил порох на запальной полке осечного пистоля, сунул его за ремень, взял дорожный саквояж и отвязал притороченный к седлу мешок. Само седло и сбрую, назло всему, тоже бросать не стал, да еще, прежде чем уйти, откромсал изрядный кусок кабаньего окорока.

О своей мелочности я пожалел уже скоро, очень-очень скоро. Встречный ветер бил в грудь и засыпал снегом глаза, дыхание перехватывало, волочь на себе поклажу стало невмоготу, захотелось бросить все и отправиться дальше налегке.

На помощь пришло упрямство. Упрямство напомнило о проделанном пути, заставило стиснуть зубы и не малодушничать. И я шел, шел и шел. А потом в снежной пелене мелькнули долгожданные отблески огней. Ну наконец-то!

Я толчком распахнул тугую дверь и запустил внутрь холодный ветер и снег. Те, кто не оглянулся на меня по этой причине, оглянулись, когда с грохотом упало на пол седло. Оставив его валяться у входа, я протопал к хозяйскому закутку и кинул на прилавок кусок кабанины.

— Приготовь! И подогрей вина. Да смотри специй не жалей!

— Но… — пролепетал кудлатый мужичок. — Сеньор…

Я и слушать ничего не стал, отошел к свободному столу, стянул перчатки, скинул плащ, принялся выбирать из бородки наросшие от горячего дыхания сосульки.

Безымянная корчма на окраине захудалого городишки, плохо истопленная, с витавшим в воздухе дымом и мерзким запахом какой-то кислятины, показалась сейчас самым прекрасным местом на земле. Не смущало даже, что кметы и небогатые горожане пялились на меня во все глаза, будто к ним на огонек заглянул из лесу прежний. Впрочем, выглядел я и в самом деле весьма… колоритно. Заснеженный и обледенелый, со шпагой, кинжалом и пистолем за поясом. Так сразу и не разберешь, что за гость пожаловал и не надо ли звать стражу.

Хлопнула дверь, видно, кто-то и в самом деле поспешил предупредить местные власти. Оставшиеся — а в корчме пили пиво человек десять — следили за мной с неослабевающим интересом. Да еще подошел хозяин и неуверенно, запинаясь на каждом слове, произнес:

— Сеньор, в лесу нельзя бить дичь. Это угодья…

Я оборвал корчмаря взмахом руки:

— Любезный, я похож на браконьера?

— Э-э-э… Нет, сеньор…

— Так готовь мясо и тащи вино! И живее!

Мужичок обреченно ссутулился и отправился на кухню, да и гости вскорости потеряли ко мне всякий интерес, лишь продолжил глазеть кто-то излишне любопытный из темного угла. Плевать! Пусть глазеет. Главное — принесли глинтвейн…

Глава 2

Человек местного сеньора явился, когда я уже допил первую кружку. Мордоворот с дубинкой за поясом походил на недалекого громилу, но на деле оказался понятливым малым. Встав напротив стола, он набрал в легкие побольше воздуха, но так ничего и не сказал, откашлялся, хмыкнул и молча вышел за дверь. Для этого достаточно оказалось просто поднять руку и продемонстрировать университетский перстень.

— Колдун! — тут же побежали по корчме встревоженные шепотки. — Колдун. Колдун. Колдун…

К ученому люду на окраинах империи зачастую относились без всякого пиетета, а вот ритуалистов лишний раз трогать опасались, поэтому я загодя поменял серебряную печатку на перстень лиценциата тайных искусств. Это не избавит от неприятного разговора, зато даст провести его на своих условиях без перехода на личности. По крайней мере, так я это видел…

Вновь дверь распахнулась примерно через четверть часа. Стоило лишь шагнуть внутрь молодому человеку с только-только пробившейся полоской жестких усиков над верхней губой, как все разговоры тотчас стихли. Следом в корчму прошли два крепыша в стеганых куртках и жилистый дядька, как я предположил — егерь.