Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

Мордред поймал несколько народных улыбок и улыбнулся в ответ, наклонив голову. Площадь умилилась.

— Какой хороший человек!

— Может, он принц⁈

— Скорее — король!

В ложе отчего-то никто не умилился. Где это видано, чтобы гость объявлялся после Императора? Ну и полетят же головы у организаторов. Но точно ли это случайная ошибка? Или кто-то решил дискредитировать правителя? Старейшины сект, Лорды, генерал Чжан… все смотрели на Мордреда как на странного зверя, чьего запаха не могут разобрать: вроде человек как человек, улыбается, кланяется, но что-то в нём не так. Сколько лет он, по слухам, в Китае? И только сейчас решил показаться? Почему?

Шэнь уставился на него, ведь, как ни странно, не встречал того ни разу живьём, видел только на портрете, писаном европейской рукой, в одной очень закрытой папке и в очень закрытом приватном разговоре, после которого Шэнь несколько ночей не спал.

«Так вот каков ты, Мордред… англичанин, опрокинувший Британию. Безумец, вырезавший и Север и Юг. Что ж, будем знакомы… ты ещё больший психопат, чем я.»

Императорская семья заняла места. Мордред, поднявшийся с ними в ложу и всё ещё стоявший, наклонился к императору и с улыбкой сказал что-то на ухо. Со стороны выглядело даже трогательно, мол чужестранец делится с Владыкой каким-то любезным наблюдением. Сын Неба выслушал, не поворачивая головы, и едва-едва кивнул ответ, благосклонно, как и положено принимать слова гостя. Только сидевшая ближе всех императрица услышала, ЧТО именно гость сказал Владыке, и увидела, как у её супруга дёрнулась и застыла жила на шее. Мордред же довольно выпрямился, благодушно оглядел площадь, помост, и опустился в кресло сразу за императорским, как подобает скромному гостю, не желающему затмевать хозяина. Само смирение и учтивость.

Принцесса Лянь, усаженная по другую руку от матери, смотрела в точку, не оборачиваясь к гостю, при чём так старательно, что некоторые в ложе это заметили. Девичьи пальцы вжались в розовый шёлк у коленок. Да как Мордред смеет говорить такое… Он — дьявол. Бессердечный изверг. Чёрт в человечьем обличии. Мать накрыла её руку своей ладонью, и тихонько надавила, что значило: не показывай эмоций. Дыши и смотри вперёд. Лянь поняла. Она вообще многое понимала. Например, что её отец — самый несчастный китаец всего Китая.

Вдарил большой барабан.

Ещё раз. И ещё. Гомонившая многотысячная толпа стихла. Всё. Начинается. На помосте четверо в чёрных одеяниях потянули за шнуры, и алые завесы опали.

Народ увидел тройку топоров на стойках, а это значит сегодня будут рубить головы. Более того, сам помост был оборудован обстоятельно, по-государеву, из дорогущего дерева, с резьбой в виде тигров и драконов, что само по себе невиданная редкость. Очевидно, рубить будут не наспех, для галочки, а вершить церемонию.

— Ох, чует моё сердечко, нас ждёт драма, — сглотнула Шизука.

— И не говори, — поддакнула Аки.

— А я думала будут вешать… — расстроилась Норико.

— Господь Всемогущий… Норико, ты такая жестокая! — пробубнила Шизука.

— Просто не видела вешанье ни разу, а головы и сама рубила, интересно только первые секунды три, когда кровь фонтаном и падает тело, потом скучновато, — пожала та плечами.

— Пф, — фыркнула уже Аки. — Любишь растягивать удовольствие значит?

— А кто не любит? — искренне удивилась Норико.

Каэдэ с Юккой и Мэй молчали, глядя на помост, куда как раз поднялся распорядитель казни — в синем чиновном халате и набитой на том нагрудной нашивкой судебного ведомства. Он развернул свиток, выждал, пока стихнет последний шепоток, и заговорил громкой поставленной речью, усиленной эфиром.

— Народ Поднебесной! В сей светлый день Дуаньу, когда мы гоним с рек и из сердец наших всякую нечисть, по установлению предков и по воле Сына Неба, да живёт он десять тысяч лет, творим мы и иное очищение. Очищение земное. Ибо как река несёт к морю и чистую воду и муть, так и держава за год накапливает в себе скверну — измену, мздоимство, пролитую безвинно кровь. И как в праздник очищаем мы воду, так очищаем и державу, предавая скверну казни перед лицом неба и народа, дабы ушла она с уходящими и не отравляла года грядущего!

Он перевёл дыхание. Толпа внимала, не дыша.

— Ныне пред вами трое. Вины их будут оглашены поочерёдно, в порядке убывания тяжести. Первым взойдёт виновный в наименьшем из трёх злодеяний. Вторым — в среднем. Третьим, виновный в наитягчайшем. Сделано так от века к веку, дабы народ Поднебесной услышал и запомнил каждое имя и каждую вину, и чтобы тяжелейшее злодеяние осталось в памяти последним, как остаётся в чаше самый горький глоток. — и опустил свиток. — Ведите осуждённых!

Глава 8

В барабан пробили трижды, и из подвала ложи на свет вывели троих заключенных в окружении стражников с копьями, после чего повели колонной, друг за другом. Все трое в одинаковых серых халатах смертников, без поясов, знаков и всего, что говорило бы, кем человек был до этого дня. Руки в антиэфирных кандалах, а на головах глухие холщовые мешки, стянутые у горла шнуром, так что не разобрать лиц. Имена и вины огласят с помоста, по одному, и только тогда снимут мешки прямо перед самой казнью и покажут их народу. Ни мгновением раньше. Интригу держат до конца — таков обычай праздничной казни, и толпа чтила сие действо свято, в нём и состояло всё удовольствие.

Пока их сопровождали к помосту, народ занимался любимым делом. Гаданием. Мешки мешками, а человека выдаёт многое и без лица. Осанка. Рост. Ширина плеч. То, как держится перед смертью.

— Гляньте на первого, гляньте! — зашелестело в передних рядах. — Толстый, мягкий, плечи покатые!

— Не воин. Чиновник, как пить дать чиновник.

— Я ж говорил — казнокрада казнить будут!

— Может, и солевара, — упрямо вставил кто-то. — Я на солевара ставил.

— Какой солевар! Глянь, халат-то как на брюхе сытом сидит! Это не торгаш, а из ведомства какого! Птица высокого полёта!

Первый осуждённый и впрямь выглядел понуро. Еле передвигал толстенькие ножки, дрожа как мокрый домашний кошак на морозе. Не каждому дано не бояться собственной смерти. Он-то как раз любил жить и уж совсем не хотел умирать.

Толпа разглядывала его с добродушием, но и, конечно же, презрением. С ним всё понятно — обычный попавшийся делец, каких казнят каждый год.

Гадальщики обсуждали уже второго.

— Высокий какой, ладный. Только