Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

У большой старой женщины, которая следила за приготовлением пищи, имя было проще. Она двигалась медленно, никогда не торопилась и могла несколько раз переделать чужую работу, если та не совпадала с тем, как делали её мать и бабка. За это её много лет звали Токшл — Черепахой. Спина к старости согнулась, пальцы на правой руке плохо разгибались, но память оставалась такой, что она могла через два сезона напомнить, кто взял у неё ремень и обещал вернуть другой. Молодые ворчали, когда она вмешивалась, а потом всё равно повторяли её способ сушить корни или вымачивать горькие плоды, потому что результат обычно оказывался лучше.

У нашей группы не было постоянного огня, хотя люди хорошо знали, как им пользоваться. Иногда мы приносили тлеющие ветви после природных пожаров и поддерживали угли неделями, но потом дождь заливал укрытие, группа уходила слишком быстро или последний тлеющий кусок оказывался мёртвым утром. Никто из взрослых уже не умел уверенно получить новый огонь без чужого костра или горящего дерева.

Меня это уже почти не удивляло. Пока огонь горел постоянно, добывать его было незачем; умевшие это делать старики умирали, а молодые запоминали лишь общий принцип. Через поколение оставалось знание, что сухую палку надо быстро крутить в другой сухой древесине, но без подходящего дерева, хорошего трута и опыта этого было мало.

К девяти годам мои руки стали достаточно сильными, чтобы не мучить себя десятками бесполезных попыток. Я выбрал сухую древесину, сделал ровное углубление, подготовил волокнистый трут и несколько раз медленно показал взрослым весь процесс. Дым появился быстро, а когда тёмная древесная пыль собралась в маленький горячий комок, я переложил её в трут и раздул до пламени.

Фн-Мму первой сунула ближе сырой кусок мяса, мужчина рядом принёс ещё древесины, дети полезли смотреть и получили по рукам. Токшл, которая до этого сидела в стороне, внезапно оттолкнула молодую женщину от плоского камня, дождалась, пока поверхность прогреется, и стала распоряжаться приготовлением мух так уверенно, будто наш костёр горел здесь всю её жизнь.

Она разделила густую массу на лепёшки вдвое тоньше тех, что мы обычно сушили на солнце. Одну положила на самый горячий край, другую дальше, третью несколько раз перевернула пальцами через лист. Когда молодой мужчина попытался снять свою раньше, Токшл ударила его по кисти и вернула лепёшку обратно. Потом принесла термитов, прогрела их целиком, только после этого растёрла и смешала с семенами. Я наблюдал за ней до тех пор, пока не стало ясно, что это не случайная импровизация.

Когда я спросил, кто её научил, Токшл показала женщину, потом очень старую женщину, потом снова себя маленькой: речь шла о бабке. Я уточнил про огонь, и старуха разыграла знакомую последовательность: огонь горит, женщины готовят, потом огонь исчезает, бабка остаётся. Сама Токшл в детстве постоянного огня уже не помнила, но рецепты сохранила настолько подробно, что спорила о толщине лепёшек и времени прогрева отдельных насекомых.

Когда-то среди её предков мог жить ещё один человек вроде меня, но для объяснения это не требовалось. Обычные люди тоже сохраняли полезные действия. Рецепт повторяли каждый сезон сотни раз, тогда как добывать новый огонь при постоянно поддерживаемом костре можно было всего несколько раз за жизнь; поэтому приготовление пищи оказалось легче передать детям, чем редкий способ снова получить пламя.

Камень обрабатывали постоянно, поэтому навык редко исчезал целиком, но менялся от группы к группе настолько сильно, что иногда соседи, жившие в одном дне пути, делали совершенно разные орудия. Наши взрослые в основном раскалывали подходящую гальку, снимали несколько хороших отщепов и пользовались ими, пока кромка работала. Крупное ядрище после этого часто бросали. В нескольких соседних группах я уже видел другое: люди не только получали острый край, но и заранее меняли форму всего большого камня, обрабатывали его с двух сторон и оставляли удобную для руки часть.

Это давно не удивляло меня: за несколько предыдущих жизней мне попадались группы, где подобные орудия были обычными. Ещё раньше я сам сотни раз показывал двустороннюю обработку, умирал, рождался в другом месте и снова встречал людей, владевших ею без всякой связи с моей нынешней жизнью. Одни приёмы сохранялись, другие упрощались или исчезали, а затем их заново перенимали у соседей. К нынешнему времени большие двусторонние орудия уже не принадлежали ни одному из тех, кто когда-то первым показал их своей группе.

У нас лучше всех камнем работала молодая женщина с широкими ладонями и короткими сильными пальцами. Она почти никогда не повторяла движение сразу после показа. Сначала смотрела, потом брала заготовку, поворачивала её в руках, откладывала и возвращалась позже. Другие дразнили её за эту привычку, сравнивая с ночной птицей, которая сидит неподвижно, прежде чем броситься вниз. Широкие ладони добавили второй устойчивый признак, и постепенно за ней закрепилось имя Пак-Хуу — Широколадонная Сова.

Я несколько раз пытался учить её так, как учил молодых в других жизнях, и каждый раз получал раздражённый взгляд. Если я брал её кисть и исправлял угол удара, Пак-Хуу вырывала руку и могла вообще уйти. Когда вместо этого я делал два соседних скола, один удачный, другой плохой, и давал сравнить результат, она сидела над камнями столько, сколько требовалось, а потом воспроизводила нужное движение сама.

Пак-Хуу слишком рано пыталась сделать острый край и снимала слишком много камня там, где толщина заготовки ещё была нужна для следующих ударов. Через год она перестала начинать с кромки, а ещё через год уже выбирала гальку по будущей форме, а не только по качеству породы. Её орудия не были похожи на мои точные копии: она держала камень иначе, оставляла более толстое основание и снимала длинные сколы с той стороны, которая лучше ложилась под её ладонь. Пак-Хуу уже делала свою работу и могла объяснить её другим без моего участия.

Пока мы занимались камнем, вода вокруг год за годом поднималась. Вначале изменения замечал в основном я, потому что сравнивал места через несколько сезонов. Небольшая сухая площадка, где дети играли во время первого запомнившегося мне вылета мух, через два года оставалась мокрой почти до конца сезона, затем там появилась полоса осоки, а ещё через год мы перестали разделывать на ней туши, потому что ноги вязли в грязи.

Один год был дождливым, другой ещё дождливее, потом несколько месяцев становилось суше, и взрослые решали, что вода наконец уходит. Фн-Мму каждый раз возвращалась проверять старые места и ругалась, если я предлагал