"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

– Пока отбой, – продолжал Солдат. – Посидим, передохнём. Потом перекусим – и дела доделаем.

Джинн кивнул, макнул луковый пучок в соль и захрустел.

– Я подремлю пока, – полуспросил-полусказал Гурвинек. – Заебался. Распинайте там, как то́чево будет готово.

Пошел было к машине, думал улечься поперек передних сидений. На комфорт ему было похуй: Гурвинек легко мог уснуть хоть на мешке с картошкой, хоть просто так, на голой земле.

На полушаге остановился.

Вспомнил нечеловеческую улыбку в зеркале заднего вида.

Непроизвольно дернулся – как ледяной водой окатили.

Краем глаза поймал на себе заинтересованный взгляд Джинна.

В машину всё же не полез: сел на землю, прислонился спиной к заднему колесу и прикрыл глаза. Вырубился моментально.

Джинн дождался, когда Гурвинек начнет похрапывать, приблизился к Солдату и вполголоса сказал:

– Дим, слышишь, я со всем уважением, но тут что-то решать надо.

Тот посмотрел без выражения. Махнул рукой – продолжай, мол.

– Мы сейчас уже в минуса́ конкретные. Якута даже если не опозна́ют, так сейчас на всю область усиление поднимут из-за тех ментов. Гера тоже кончается, чердак едет у него. Я ж вижу, у меня глаз на такое. Я не знаю, сейчас подорвется или на следующей теме, – но по-любому поедет скоро. И нас за собой утащит. Потом, смотри, до людей Алибека уже сто пудов цинк дошел про наши приключения. Им нахер головняки такие? Заберут биксу эту, а нас запыряют и в бетон положат, в фундамент, они ж там строятся постоянно. Раньше надо было отскакивать, я говорил, – но теперь, реально, последний шанс. Малолетке ебанутой шею свернем – и тут бросим, с машиной вместе. Разбежимся аккуратно, на полгодика подзаляжем. Москвичам скажем: так и так, производственный брак, готовы по следующему заказу отработать за полцены. Никакой, Дим, оконный кооператив не стоит всего этого пиздореза.

Солдат молчал.

– Ты ж и сам всё это знаешь, – закончил свой монолог Джинн и выкинул обрывки лука, который всё это время грыз. – Только ты заднюю включать не умеешь. Тебе надо было, чтобы кто-то другой включил. И то ты рогами будешь упираться до последнего. Так вот оно, последнее. Наступило уже.

Солдат молчал.

В лесополосе вдруг громко, как подорванный, засвиристел кулик-поручейник.

Гурвинек фыркнул во сне, дернулся, пустил слюну.

– Есть хочу, – нарушил молчание Солдат. – Костер иди делай.

Джинн развернулся и пошел в лесополосу за сушняком, пряча довольную улыбку.

Он знал Диму Солдата очень давно.

И понимал, что Дима Солдат с его предложением только что согласился.

61

Последним годовым экзаменом была алгебра, которую Пух лютейше ненавидел – и за которую стабильно получал «четверки с тремя минусами». Он сдал работу, даже не пытаясь перепроверить формулы: понимал уже, что единственной тройкой ему аттестат не испортят. Спустился в толпе одноклассников с четвертого школьного этажа по лестнице, сообразил: всё, теперь, считай, свободен на три месяца! Будут еще какие-то последние звонки, субботник, несколько малозначительных уроков типа труда и пения, – но лето уже наступило (хоть по календарю до него и оставалось несколько дней).

Еще год назад Пух был бы вне себя от счастья.

Сегодня он думал только о том, как бы выбрать дорогу домой подлиннее. Может, вообще через парк и Садовую пойти, а потом назад по Ворошиловскому, чтобы на час-полтора минимум?.. Да нет, это ж таскаться с учебниками и сменкой, наличие которой в школе проверяли дежурные – хотя на улице уже месяц как было тепло и сухо.

В школьном вестибюле Аркаша вдруг сообразил, что впервые за девять лет мама не встречает его после финальной контрольной.

Это у них была традиция, которая Пуху класса до шестого ужасно нравилась, а после этого всё сильнее раздражала, – о чем он сначала намеками, а потом всё более прямым текстом пытался дать понять Софье Николаевне. (Было это, конечно же, бесполезно.)

Сегодня он обвел вестибюль взглядом, посмотрел на квохчущих мам разного возраста и габаритов; бодрых бабушек; вялых пап, которым больше нечего было делать в три часа дня среды; вопящих младших братьев и сестер.

Обычно Софья Николаевна была центром этой вестибюльной вселенной: ее голос не смолкал ни на минуту, учителя и даже директриса отдельно подходили поздороваться. Мама обожала рассказывать всем, какой Аркаша у нее одаренный, начитанный и всесторонне развитый мальчик, какое его ждет блестящее академическое будущее («Это у нас, видите ли, в роду») и какую, в сущности, огромную услугу он оказывает школе самим фактом своего в ней присутствия.

Аркаша от этих выступлений неизменно сатанел, но думал, что в ряде моментов мама не так уж и неправа.

Сегодня мамы в вестибюле не было.

Зато, вдруг сообразил Пух, в вестибюле было много людей, которых он никогда раньше в школе не видел.

Высокий мужчина в не по погоде теплом пальто.

Неопределенного возраста тип в синем, как у трудовика, рабочем халате.

Еще какой-то белесый, округлый дяденька в туго натянутом пиджаке.

Двое пацанов на пару-тройку лет его постарше, очень разных: один уличный, шпанистый; второй – с тонкой длинной шеей и копной мелких кучеряшек.

Вроде ничего особенного в этом не было. Мало ли: родители новеньких, братья и дядья, чьи-нибудь приезжие дальние родственники. Да и не обязан он, Пух, знать в лицо всех, кто ждет в школьном вестибюле в день последнего годового экзамена!

Но.

Каждый из этих новых людей стоял особняком.

Ни с кем не разговаривал.

Смотрел прямо перед собой ничего не выражающим взглядом.

После недавней стычки со стасянами в арке Пух окончательно убедился в том, что страх ему больше неведом.

Сейчас оказалось, что страх – очень даже ведом, просто ненадолго спрятался: сидел, копил силы, ждал нужного момента для своего возвращения.

Стараясь не встретиться глазами ни с одним пустым взглядом, Аркаша вылетел из школы и быстрым шагом рванул в сторону дома по самому короткому пути, напрямую по Буденновскому.

Уже на углу с Черепахина, в двух минутах от своего подъезда, пошел помедленнее. Расправил плечи. Даже сжал на всякий случай свободный от кулька со сменкой кулак, – правда, тут же скривился и разжал: кисть он в тот раз не сломал, но сильно ушиб, так что побаливало до сих пор. Чего это он, в самом деле! Обосрался на ровном месте, как сказал бы Крюгер. Был солнечный день, гудели машины, по проспекту шли уже совсем по-летнему одетые люди. Аркаша вспомнил смешное бабушкино выражение: «Аркадий, не ерунди!». Хмыкнул. Невольно покосился на прошедшую мимо девушку в коротком белом платье.

Окончательно прекратил ерундить.

Понял, что